— Из холодильника не смей ничего брать, мы эти продукты на свои деньги покупали, — отчеканила дочь

Арина Григорьевна проснулась в пять утра, как просыпалась сорок лет подряд, когда надо было успеть до первого урока. Потом вспомнила, что на пенсии, что дочь звонила вчера вечером и велела приехать к десяти, что внук с четверга сидит дома из-за карантина в лагере, а родителям надо по делам. Она села на край кровати, нащупала тапочки и сразу почувствовала в висках тупой тяжёлый стук.

Фото: Nina Stawski, CC BY 2.0, https://www.flickr.com/photos/7591471@N08/802320342

«Жара», — подумала она.

В августе в Энгельсе жарило так, что асфальт у подъезда становился мягким, а во дворе сохли от жажды даже тополя. Арина Григорьевна прошла на кухню, поставила чайник, достала из шкафа муку и, пока закипала вода, замесила тесто. Толик любил её пирожки с яблоками. Она не могла прийти к нему без гостинца. За всю жизнь она ни разу не пришла в гости с пустыми руками.

К восьми пирожки были готовы. Она разложила их на полотенце, накрыла, чтобы не заветрились. Накрасила губы старой помадой, надела светлую блузку и серую юбку, в которой когда-то ходила на отчётные концерты, и осторожно встала перед зеркалом. Из зеркала на неё смотрела маленькая седая женщина с прямой спиной, как все бывшие учителя музыки.

Тридцать лет она преподавала фортепиано в детской музыкальной школе. Училась сама до изнеможения, потом учила других, без поблажек и скидок на возраст. «Музыка не прощает лени», — говорила она ученикам. Теперь, в семьдесят два, она иногда ловила себя на том, что не прощает лени самой себе, и это был единственный вид строгости, оставшийся ей от прежней жизни.

Мост

Автобус до Саратова шёл через мост, и в субботу, в десять утра, мост стоял. В салоне было душно, как в закрытой кастрюле. Люди обмахивались газетами и телефонами, ругали водителя, жару, власти. Арина Григорьевна сидела на единственном свободном месте у окна, держала на коленях пакет с пирожками и смотрела на Волгу внизу, мутную, широкую, с белыми точками яхт.

К дочери она добралась на семь минут позже, чем нужно. Наталья открыла дверь, уже одетая для выхода: светлый брючный костюм, туфли на каблуке, дорогая сумка через плечо. В тридцать девять лет она работала руководителем отдела логистики в большой торговой компании и выглядела соответственно: собранная, подтянутая, с жёстким взглядом. Она посмотрела на часы.

— Ты на семь минут опоздала.

— Наташенька, ты же знаешь, к тебе ехать долго. Мост стоит. Да я уже немолода, ходить стало тяжело...

— Значит, надо было выезжать раньше. Или такси вызывать.

— Зачем такси, доченька, я не привыкла...

— Андрей! — Наталья обернулась в глубь квартиры. — Мы выходим! Мам, слушай внимательно. Приедем часов в десять вечера. Толика покормишь в два, он суп не любит, делай макароны с сосиской, они в морозилке. Квартиру приберёшь, я вчера не успела. Потом пол в коридоре протри, там пятна. И из холодильника не смей ничего брать, мы эти продукты на свои деньги покупали.

Арина Григорьевна замерла в дверях с пакетом в руках.

— Но как же так, Наташа? Я же у тебя на весь день остаюсь. Что мне тогда есть?

— С собой надо было прихватить. Ладно, нам пора, из-за тебя и так опаздываем.

Наталья вышла из квартиры. Следом, виновато кивнув тёще, вышел зять Андрей, долговязый, молчаливый, в рубашке с коротким рукавом. На пороге он на секунду остановился, как будто хотел что-то сказать, но Наталья уже стучала каблуками по лестнице. Дверь закрылась.

Арина Григорьевна осталась в прихожей. В квартире пахло дорогим парфюмом и подгоревшим тостом. С кухни доносилось гудение холодильника, большого, двухкамерного, с дверцами из тёмного стекла.

— Бабушка? — из детской вышел Толик, девятилетний, худой, в футболке с динозавром. — Ты пирожки принесла?

— Принесла, мой хороший.

— Папа сказал, ты придёшь. Ты не сердись на маму, она не злая, она просто торопится.

Арина Григорьевна погладила его по русой голове.

— Я не сержусь.

Что она не ела

День тянулся медленно. Арина Григорьевна вымыла полы, протёрла пыль на полках, собрала разбросанные по гостиной игрушки. Толик помогал, как умел: таскал за ней по квартире ведро и всё время спрашивал, что значит «ре-диез» и почему на старой фотографии у бабушки такая смешная причёска.

Она достала из сумки детский синтезатор, старенький, привезённый ещё прошлой зимой на день рождения, и они сели играть. Толик оказался на редкость слушательным: запоминал мелодию с трёх повторений, ловил интервалы на слух. Сначала «Во поле берёзонька стояла», потом первые такты «К Элизе».

— Бабушка, у меня получается?

— Получается. У тебя хороший слух, Толя. Если захочешь, я буду с тобой заниматься.

— Мама говорит, что музыка бесполезная. Что надо идти на английский.

— Английский тоже нужен, — осторожно сказала Арина Григорьевна. — Но и музыка не помешает.

В два часа Толик вопросительно посмотрел на неё и сказал:

— Я есть хочу.

Она сварила ему макароны, как велела Наталья, и положила сосиску. Толик ел, болтая ногами, а Арина Григорьевна сидела напротив и пила воду из его кружки с космонавтом. Голова по-прежнему тихонько гудела. В желудке урчало: она с утра ничего не ела, кроме двух кусочков хлеба с чаем.

— А ты почему не ешь? — спросил Толик.

— Я не голодна.

— Ты врёшь. У тебя живот бурчит.

Она рассмеялась, прикрывая рот ладонью. Толик отложил вилку, слез со стула, подошёл к холодильнику, который был для него высоким, как дверь в шкаф, и потянул ручку.

— Толя, не надо.

— Там мой сыр, — сказал он. — Папа мне его покупает. Мой. Мама не знает, сколько там. Я могу делиться.

Он достал контейнер с нарезанным сыром, положил на стол и принёс хлеб. Сделал два бутерброда, кривоватых, с толстым слоем сыра, и один подвинул бабушке.

— Ешь.

У Арины Григорьевны защипало в глазах. Она взяла бутерброд, откусила и, чтобы не расплакаться, стала расспрашивать Толика про лагерь.

Вечером Наталья с Андреем вернулись в начале одиннадцатого. Мать сидела в кресле с вязанием, ребёнок спал. Наталья прошла по квартире, как проверяющий, потрогала пол в коридоре, заглянула на кухню.

— Ты что, брала сыр? Его было больше.

— Это я, — раздался сонный голос Толика из дверей детской. — Я сам взял, мам. Я кушал.

— Иди спать. Мам, я же просила.

— Я не брала, Наташа, — тихо сказала Арина Григорьевна. — Он сам.

— Ладно. Спасибо за помощь. Такси тебе вызвать или сама?

— Сама. Последний автобус в одиннадцать.

Благодарности она так и не услышала. Но за долгие годы привыкла обходиться и без неё.

Давление

В воскресенье утром Арина Григорьевна проснулась от головной боли такой силы, что некоторое время не могла понять, где находится. В ушах стоял шум, как будто рядом работал холодильник. Села на кровати, подождала, пока утихнет в глазах пятнистая тьма. Встала, держась за стенку, добралась до комода, где в картонной коробке лежали лекарства.

Коробка была почти пуста. Остался один блистер от давления с двумя таблетками, да и те просроченные. Она вспомнила, что последние две недели не заходила в аптеку: сначала жара, потом внучок, потом поездка. Откладывала на завтра. Когда готовилась к урокам, никогда ничего не откладывала. А себя привыкла ставить в конец очереди.

Она измерила давление старым тонометром с грушей. Двести на сто десять.

— Господи, — сказала она вслух.

Поспешно выпила одну просроченную таблетку и легла. К обеду стало чуть полегче, но не настолько, чтобы идти в аптеку. Ноги не слушались, в голове переливалась тошнотворная муть. Она взяла телефон.

— Чего тебе? — Наталья ответила не сразу, на фоне слышалась музыка и звон посуды.

— Наташенька, здравствуй. Мне нехорошо. Давление высокое, лекарства закончились. Можешь, пожалуйста, на минутку приехать? Привезти таблетки? Я тебе названия продиктую.

— Мам, я в кафе с Андреем. У нас раз в месяц получается выбраться, а ты опять.

— Я понимаю. Я только...

— Вызови скорую, если так плохо. Я не врач. Я занята, не мешай.

Короткие гудки.

Арина Григорьевна положила телефон на одеяло. Она не обиделась. Обида требует сил, а их не было. Она подумала: «Правда, зачем я звонила? Скорая приедет в пустую, будут ругать». И заставила себя встать, налить воды, выпить полстакана.

Вечером стало хуже. К ночи она с трудом доползла до туалета, цепляясь за косяки. Утром в понедельник уже не смогла подняться с постели. Всё тело налилось свинцом, левая рука онемела до локтя, язык ворочался с трудом. Она лежала на спине и смотрела на трещину в потолке, знакомую до последнего изгиба. Подумала, что надо бы позвонить соседке, Зинаиде Павловне, но телефон остался в кухне на столе.

Толик

Толик позвонил в понедельник в одиннадцать утра, с папиного телефона. Папа оставил ему мобильный на время, пока ходил на планёрку в офис: Андрей работал ведущим инженером на заводе и в понедельник всегда возвращался поздно. Мальчик сидел дома один. Наталья ушла на работу ещё в семь.

Он набрал номер бабушки, послушал гудки. Не отвечает. Набрал ещё раз через двадцать минут. Потом ещё. К трём часам он позвонил шесть раз, и каждый раз слышал только длинные гудки.

Она ему обещала в воскресенье позвонить. Они договаривались: в семь вечера, перед сном, рассказать, как у кого прошёл день. Она не позвонила. Он ждал до девяти, потом заснул.

Толик был не по годам серьёзным ребёнком. Он вырос в квартире, где слова «надо» и «некогда» звучали чаще, чем «хочу» и «давай». Но он очень хорошо понимал, что такое «бабушка не берёт трубку».

В четыре он позвонил отцу.

— Пап, бабушка не отвечает. Я звонил шесть раз.

— Может, она на улице, в магазине...

— Нет. Она в воскресенье тоже не позвонила. Она не такая. Она всегда звонит.

Андрей помолчал.

— Толя, я сейчас освобожусь. Сиди дома, никому не открывай. Мама тебе звонила?

— Нет.

— Ладно. Жди.

Через час Андрей уже ехал в Энгельс. Он набрал жену из машины, коротко сказал: «Не берёт трубку, еду к ней». Наталья ответила раздражённо: «Вечно у неё что-то. Ей просто обидно, что я не приехала. Она так делает». Андрей положил трубку и не стал спорить.

Ключа от маминой квартиры у него не было. Он поднялся на этаж, позвонил, постучал. Тишина. Тогда он позвонил в соседнюю дверь. Открыла полная женщина в халате, Зинаида Павловна, с блюдцем в руках.

— Вы к Ариночке? Она с пятницы не выходила. Я уж думаю, не заболела ли. Ключ у меня есть, на всякий случай.

Они открыли вместе. Арина Григорьевна лежала на кровати, в одежде, с открытыми глазами, и смотрела на дверь. Когда Андрей вошёл, она попыталась улыбнуться, но получилась только кривая гримаса, одна половина лица двигалась, другая оставалась неподвижной.

— Арина Григорьевна, — сказал Андрей. — Вы меня слышите?

— Андрюша, — выговорила она, с трудом ворочая языком. — Извини. Беспокойство...

— Всё, молчите. Не говорите ничего.

Скорая приехала через четырнадцать минут. Молодой врач с усталыми глазами измерил давление, посветил в зрачки, попросил поднять руки и показать зубы. Потом сказал тихо, чтобы слышал только Андрей:

— Подозрение на ишемический инсульт. Хорошо, что вовремя нашли. Окно ещё есть.

Больница

Наталья приехала в больницу только на следующий день. Она долго не решалась войти в палату, стояла в коридоре перед дверью с надписью «Неврологическое отделение», сжимая в руках пакет с фруктами и контейнер с куриным бульоном, который сварила накануне вечером, сама не понимая зачем. Ей всё время казалось, что она забыла что-то важное и без этого нельзя заходить.

Андрей накануне ничего не сказал. Только вернулся домой в два часа ночи, сел на край кровати и произнёс: «Твоя мама чуть не умерла». Наталья хотела ответить, что он преувеличивает, что мама всегда драматизирует, но промолчала. Слова застряли.

Палата была на шесть коек, душная, с распахнутыми окнами и запахом хлорки. Арина Григорьевна лежала у окна, на высокой подушке. Лицо у неё было осунувшееся, правый уголок рта чуть опустился, но глаза оставались ясными, и взгляд был таким, каким был всегда: внимательным, немного ироничным.

— Наташа, — сказала она. Речь стала медленнее, но слова выходили чёткие. — Ты пришла.

— Пришла. Как ты?

— Хорошо. Врачи говорят, что отделалась лёгким испугом. Через неделю выпишут, будут наблюдать. Рука почти вернулась.

Наталья поставила пакет на тумбочку. Села на стул, который тут же скрипнул. Помолчала.

— Я принесла бульон. Тебе можно?

— Можно, наверное. Спасибо.

Они сидели и смотрели друг на друга. Наталья вдруг заметила, как изменилась мать: исхудавшая рука с проступающими венами, тонкие седые волосы, выбившиеся из-под косынки. Она не видела мать по-настоящему лет десять. Видела функцию: приехала, посидела с ребёнком, уехала.

— Почему ты не сказала, что тебе плохо? — спросила Наталья, и голос у неё сорвался на высокий, детский.

— Я сказала. В воскресенье. По телефону.

— Ты сказала «нехорошо». Ты не сказала, что...

— Я сказала, что давление и лекарства закончились. А ты ответила: «Я занята, не мешай».

Наталья отвела глаза. Она вспомнила тот звонок, музыку в кафе, соль на краю бокала. Вспомнила, что отключилась от разговора за пятнадцать секунд и сразу забыла.

— Я не знала, что так серьёзно.

— Нет. Ты не спросила.

Тишина стала острой, как лезвие. Арина Григорьевна вздохнула и сказала, не повышая голоса:

— Я не обвиняю тебя, Наташа. Это моя вина. Я тебя так воспитала. Я с самого твоего рождения, с самой первой минуты поставила себя ниже тебя. Всё отдавала. Не требовала, не просила, не спрашивала, как ты со мной разговариваешь. Мне казалось, что любовь — это когда не просишь ничего взамен. Я не понимала, что приучаю тебя не замечать.

— Мам...

— Дай договорить. Мне это важно. Когда ты была подростком, ты приходила домой в шесть утра, пьяная. Я не ругала. Я думала: пусть, пройдёт. Когда ты выросла, ты звонила, когда тебе нужна была няня. Я не отказывала. Когда ты сказала в ту субботу, чтобы я ничего не ела из холодильника, я промолчала. Не потому что мне нечего было возразить. Я боялась. Боялась, что скажу, а ты скажешь: тогда не приезжай. И я больше не увижу Толика.

Наталья закусила губу. Слёзы потекли сами, она не пыталась их остановить.

— Знаешь, почему я так сказала? — спросила она через минуту. — Про холодильник.

— Нет.

— Потому что ты мне всю жизнь что-то давала. Всё лучшее. Лучшие туфли, лучшую школу, лучшие репетиторы. Ты никогда не просила благодарности, но я всю жизнь чувствовала, что должна. Что у меня долг перед тобой, который никогда не отдам. Я не знала, как это называть. Когда ты приезжала с пирожками, я видела не пирожки, а ещё один кирпич. Мне хотелось, чтобы ты хоть раз попросила что-то, чтобы я могла дать, и мы бы сравнялись. А ты никогда не просила. Поэтому я и злилась, придиралась, говорила гадости. Чтобы ты наконец обиделась и сказала мне что-нибудь в ответ.

Арина Григорьевна долго смотрела на дочь. Потом протянула здоровую руку и положила на её запястье.

— Дурочка ты моя, — сказала она тихо. — Какой долг.

— Я не знаю. Так получилось.

— Ну вот что. — Арина Григорьевна вдруг заговорила своим старым учительским голосом, и Наталья невольно выпрямилась. — Слушай внимательно. Первое. Когда меня выпишут, я заберу лекарства по списку и сама буду следить, чтобы их хватало. Ты мне не нянька. Второе. С Толиком я буду заниматься музыкой, если он захочет, а он хочет. Не по команде, не когда тебе удобно. Когда мне будет по силам и когда я сама скажу. Третье. В следующую субботу я к вам не приеду.

— Мам...

— Я буду лежать здесь. А потом дома. И ты мне позвонишь. Сама. Спросишь, как я себя чувствую. Не по расписанию, не из вежливости. Позвонишь потому, что захочешь узнать. Хорошо?

Наталья молчала. Она хотела сказать «хорошо», но слово не выходило. Она не знала, получится ли у неё. Не знала, не окажется ли это ещё одним обещанием, которое она забудет через неделю. Привычка не замечать держалась в ней крепче, чем любое решение.

— Я постараюсь, — наконец сказала она.

— Постарайся, — кивнула мать. — Больше я ничего не прошу.

Холодильник

Домой Наталья вернулась поздно вечером. Андрей уложил Толика, сам сидел на кухне с ноутбуком. Увидев жену, он молча встал и поставил чайник.

Наталья подошла к холодильнику и открыла дверцу. Яркая подсветка осветила привычное: контейнеры, йогурты, овощи в пластиковых лотках, баночка красной икры, купленная на выходной. На полке с сыром лежал контейнер, на крышке которого детской рукой было выведено фломастером «ТОЛИНО».

Она стояла и смотрела, как холодный воздух обдаёт ноги. Достала телефон, открыла мессенджер. В верхней строке было имя «Мама», последнее сообщение двухнедельной давности: «Приезжай в субботу к десяти». Без «пожалуйста», без «привет».

Наталья медленно напечатала: «Что тебе привезти завтра?» Прочла. Стёрла. Написала снова: «Мама, как ты себя чувствуешь?» Отправила.

Ответ пришёл не сразу. Андрей успел налить чай, Толик во сне перевернулся на другой бок за стенкой. Наконец телефон пискнул.

«Ничего не надо, Наташенька. Позвони завтра в семь. Толик пусть тоже будет. Я ему расскажу про Баха».

Наталья поставила телефон на стол, закрыла холодильник и вдруг, неожиданно для себя, засмеялась. Тихо, коротко, как смеются, когда непонятно, плакать или нет.

— Ты что? — спросил Андрей.

— Ничего, — сказала она. — Завтра в семь надо будет позвонить. Напомни мне.

— Напомню.

— Нет. Не надо. Я сама запомню.

Она взяла кружку обеими руками и подумала, что завтра, наверное, всё равно забудет, что придётся ставить будильник и злиться на себя, что дочь не должна нуждаться в будильнике, чтобы вспомнить о матери. Но будильник она поставила.