— Курорт! Остаёмся на всё лето, — заявила сноха, а свекровь молча положила половник

В Саратове в июле асфальт пахнет, как горячая резина, а в доме Риммы Генриховны на восьмой день гостевого нашествия пахло только одним: жареным луком. Лук она резала с шести утра, потому что в восемь просыпались «молодые», в девять выходила к столу Полина, мать Арины, а в десять с веранды начинал звать завтрак Василий, Полинин брат, которого все почему-то называли просто «дядя Вася», хотя ему не было и пятидесяти.

Фото: sovraskin, CC BY 2.0, https://www.flickr.com/photos/58261233@N07/16088371707 (Openverse)

Дом стоял в пригородном посёлке, в двадцати минутах езды от города. Его Римма с мужем Анатолием строили двенадцать лет: сначала фундамент, потом стены, потом веранду, которую Анатолий обшил вагонкой и покрасил морилкой сам, ругаясь на каждый сучок. Сад они сажали вместе. Яблони, вишня, три куста смородины и грядка с укропом, который Римма любила больше всего остального: укроп она срезала прямо в тапочках, пока кофе остывал на подоконнике.

Теперь грядку с укропом вытоптали. Дядя Вася парковал свой «Логан» то на траве, то у забора, где земля после поливки превращалась в кашу. В прошлую среду машина села в эту кашу по самые пороги, и Анатолий вытаскивал её трактором соседа, а Римма стояла с ведром воды и думала, что, если ей предложат выбор между ведром и головой Василия, она ещё не решила, куда его применить.

Римма Генриховна работала технологом-кондитером на хлебокомбинате. Тридцать четыре года она отвечала за то, чтобы в каждом «Наполеоне» было ровно нужное количество слоёв, а в каждой партии зефира нужная влажность. Она умела считать: сколько муки уходит на выпечку, сколько яиц на замес, сколько времени остаётся до конца смены. Теперь она считала другое. На семерых взрослых в день уходило полторы буханки хлеба, десять яиц, четыре килограмма картошки, ведро помидоров и кастрюля борща на три литра больше, чем она варила раньше. Борщ, кстати, гости называли «этот ваш суп» и просили «посолить поменьше и добавить что-нибудь поострее».

Как всё началось

Сын Коля привёл невесту в мае. Арина понравилась Римме сразу: тоненькая, глазастая, работает администратором в салоне красоты, вежливая, на кухне сама предложила помочь. Через неделю она сказала, что мама у неё «очень хочет познакомиться с будущими родственниками». Познакомились в конце июня в городе, в кафе. Полина, невысокая крепкая женщина с яркой помадой, расспрашивала Римму, как у них в посёлке с водой, есть ли речка рядом и не сильно ли донимают комары.

— Мы же с Ариночкой по-родственному, — улыбалась она. — Хочется посмотреть, где дочка будет бывать.

Через три дня Полина с дочерью и братом Василием приехали «на выходные». С тремя чемоданами, пакетом с ластами и надувным матрасом. На выходные. Это было девятого июля.

На второй день Римма поняла, что выходные не закончатся. На третий услышала, как Полина по телефону рассказывает подруге: «Да у них тут просто курорт, воздух, сад, вишня прямо с дерева, а мы в нашей духоте сидели, дура я, что раньше не выбралась». Это была не обида, это была правда: Полина говорила совершенно искренне. Она не воровала и не хамила. Она просто привыкла, что где вкусно и просторно, там и надо остаться, а хозяйка, наверное, не против, раз улыбается.

Римма улыбалась. Она вообще улыбалась в таких случаях автоматически, ещё с работы: когда принимаешь партию муки с браком, надо улыбаться поставщику, иначе он перестанет возить. Она улыбалась, когда Василий оставлял окурки в блюдце для варенья, когда Полина в шляпе и в очках загорала в саду на её покрывале для пикников, пока Римма снимала бельё с верёвки, когда Арина вешала мокрые полотенца на спинки её стульев.

Анатолий в это время был необычайно оживлён. После выхода на пенсию, а он двадцать шесть лет водил городской автобус, он заскучал, а тут появилась компания. Василий оказался любителем рыбалки и шахмат, они с Анатолием просиживали вечера на веранде с графинчиком и разговорами про дороги, про налоги и про то, «как раньше было лучше».

— Рим, ну чего ты кислая? — удивлялся муж. — Людям у нас хорошо. Радоваться надо.

— Я радуюсь, Толя. У меня просто смена с шести утра.

— Ты ж не на заводе. Дома.

Вот эта фраза, «ты ж не на заводе», и оказалась последней каплей. Только Римма этого ещё не знала.

День, когда она не поехала на море

Тот июльский день с самого утра был душный, как внутри печи для зефира. Римма с семи часов стояла у плиты: на обед обещали борщ, потому что Полина, оказывается, «после загара хочет чего-нибудь горячего, это полезно для желудка». Кондиционер в доме был только в спальне и в гостиной. В кухню холод не доходил, и Римма в который раз пожалела, что три года назад отказалась от кондиционера над плитой: «зачем, нам же хватает окон».

Она разлила борщ по тарелкам, поставила сметану, нарезала хлеб. Из сада пришли Полина с Ариной, мокрые от пота и довольные: загорали на траве, сняв с себя всё, что позволяла скромность. Сели за стол. Василий занял своё место у окна. Анатолий пришёл от соседа, где чинил насос.

Римма стояла у плиты с половником и ощущала себя поваром на раздаче в столовой. Только в столовой, подумала она, за это платят.

Когда все наелись, начались разговоры о планах.

— Мы решили, что поедем на море на нашей машине, — объявил Анатолий. — Васькин «Логан» уже раз застрял, рисковать не будем.

— На море? — Римма даже не повернулась от раковины. — До моря тысяча километров.

— Ну, Волга же рядом. Пляж в Увеке. Или за Хвалынск.

— Ты же пил вчера! — вспыхнула Римма.

— Коля за рулём, — Анатолий кивнул на сына, который, как выяснилось, тоже собирался на пляж с невестой и её роднёй.

В кухню вошла Полина в соломенной шляпе, пляжном платье и огромных тёмных очках.

— Я готова к водным процедурам!

— А вода готова к тебе, — хохотнул Василий и шлёпнул её чуть ниже спины. Римму передёрнуло: ей было неловко и за него, и за себя, что она при этом присутствует.

Арина обняла Колю за плечи и мечтательно сказала:

— Как хорошо у вас! Курорт! Уезжать не хочется. Мы бы на всё лето остались.

Римма похолодела. Мокрая тарелка в её руке скользнула в раковину и звякнула о другую.

— Мам, а ты поедешь? — спросил сын. — У нас в машине места на всех не хватит, но, если ты хочешь, мы потеснимся.

— Нет. Не поеду. Буду готовить, стирать и убирать. Мать же для этого и существует.

Сарказма сын не понял. Зато Полина сняла очки и укоризненно посмотрела на Колю.

— Оставляй посуду, поехали, — бросила она Римме. — Потом помоешь.

— Нет. Не могу я оставлять грязную посуду. Да и жарко. Лучше дома посижу.

Ещё минут пятнадцать они спорили, галдели, собирали пакеты, искали ласты и крем от загара. Потом калитка стукнула, мотор завёлся, и стало тихо.

Римма стояла посреди кухни и слушала эту тишину, и ей почему-то хотелось не отдохнуть, а лечь на пол. В голове слегка шумело, как в цехе при включённых миксерах. Она взяла полотенце, вытерла руки и вдруг поняла, что не чувствует пальцы. Сначала левую кисть, потом обе. Перед глазами поплыли чёрные мушки. Последнее, что она увидела, был край стола с недопитым стаканом компота.

Анна приехала раньше

Подруга Анна Сергеевна должна была приехать только к вечеру. Они дружили со школы, Анна много лет работала врачом на скорой, теперь заведовала подстанцией. Она предупредила, что выберется на пару часов «посмотреть на твоих гостей и привезти тебе наливки». Но из города выехала раньше, потому что на подстанции отменили совещание.

Ворота были открыты. В доме никто не отозвался. Анна прошла на кухню и увидела Римму на полу, у холодильника. Как врач она сделала всё быстро и спокойно: уложила набок, расстегнула воротник, приподняла ноги, намочила полотенце. Давление оказалось низкое, сахар в норме, пульс частил. Обычное сочетание духоты, обезвоживания и недосыпа, но, как знала Анна, обычные вещи иногда заканчиваются плохо.

В себя Римма пришла на своей кровати с холодным полотенцем на лбу.

— Жива?

— Жива, — прошептала Римма. — Что со мной?

— Ты сама мне скажи. Я полдома облазила, пока не поняла, что у тебя в кухне плюс тридцать пять. Воду пьёшь?

— Пью.

— Когда последний раз?

Римма задумалась.

— Утром, кажется.

— «Кажется». Хорошо, я тебе список составлю, будешь по нему жить. Кто у тебя дома?

Римма рассказала всё. Про вытоптанный укроп, про «этот ваш суп», про окурки в варенье, про «ты же не на заводе». Говорила и не плакала, а как будто докладывала, ровно и по порядку, и от этой ровности Анне становилось не по себе.

— Понятно, — сказала Анна. — Сейчас вызову врача, оформим тебя в больницу на пару дней, подкапаем, отдохнёшь.

— Не надо врача! Само пройдёт.

— Ага, и укроп сам вырастет.

— Ань, у меня ужин не готов. Они приедут голодные, надо картошки начистить, огурцов нарезать...

Римма сделала попытку встать, и Анна одним пальцем уложила её обратно.

— Лежи, горе луковое. Будешь вставать, сдам в больницу, а там с тобой ни спорить, ни кормить никого не придётся. Хочешь?

Римма не хотела. Анна дала ей мятный чай с ромашкой и две таблетки, велела пить маленькими глотками. Через десять минут Римма уснула, как провалилась.

Ужин без Риммы

Проснулась она поздним вечером. За окном стемнело, стрекотали сверчки, и тишина в доме показалась ей очень странной. Не было ни телевизора, ни громкого смеха, ни стука посуды. Она даже подумала, что Анна выгнала гостей. Хотя нет, Анна не могла. Анна могла что угодно, но вряд ли выставила бы за дверь семерых взрослых.

Римма встала, держась за стенку, и выглянула в окно. В саду, под фонарём, сидели только мужчины. Анатолий, Василий и Коля пили чай и вполголоса о чём-то говорили. Чай, а не водку, отметила она. Что-то определённо изменилось.

На кухне её встретила неожиданная картина: Арина, закатав рукава, мыла посуду. Вычищала кастрюли, терла плиту, даже мокрой тряпкой прошлась по столешнице.

— Ой, Римма Генриховна, вы встали! — Арина вытерла руки о полотенце. — Как вы себя чувствуете? Мы за вас так перепугались.

— Ничего. Жива.

— Вы есть хотите?

— А что, есть чем?

— Мама с тётей Аней лагман делают, — смущённо сказала Арина. — Мама сказала, что вас будить нельзя, мы сами нашли всё: и муку, и мясо, и перец. Вы не против, что мы в вашей кухне хозяйничаем?

Римма так растерялась, что ничего не смогла ответить. В дверь выглянула голова Анны с хитрющей улыбкой.

— Ты к столу или тебе в комнату принести?

— К столу, — сказала Римма. — Надо воздухом подышать.

Мужчины встретили её сочувственными вопросами. Василий предложил рюмочку «для поправки», она отказалась. Анатолий неловко отодвинул для неё стул и всё время смотрел виновато, как школьник, разбивший окно.

— Надо было тебе с нами ехать, — сказал Василий. — Там хорошо, в Увеке. Волна, песочек...

— В следующий раз обязательно, — кивнула Римма.

Она хотела встать и помочь, но Анна жестом пригвоздила её к стулу. Лагман принесли в большой кастрюле. Полина разливала его по тарелкам медленно, торжественно, как невеста подаёт свадебный каравай. Лагман получился густой, пряный, немного пересоленный. Римма съела полную тарелку и впервые за девять дней не думала о том, кто будет мыть посуду.

— Мы тут подумали, — Полина села и положила ладони на стол. — На Волге, конечно, хорошо, и у вас хорошо, но мы вас, наверное, стесняем. Аня подсказала нам недорогое жильё прямо у воды, в Увеке. Даты свободны. Завтра переезжаем, чтобы вас не напрягать.

Римма подняла брови.

— У меня коллега сдаёт, помнишь Тоню Филатову? — подхватила Анна. — Домик у самой воды, двор с мангалом.

— Помню, — хмыкнула Римма. Она давно собиралась мягко предложить гостям пожить в другом месте и не решалась. Как сказать, чтобы не обидеть? Не нашла слов за девять дней. А Анна нашла за вечер.

Римма дождалась, пока все разойдутся по комнатам, и затащила подругу в коридор.

— Как? Что ты им сказала?

— Ничего особенного. Попросила помочь с ужином.

— И они согласились?

— Римма, они умеют разговаривать и слушать. Просто до сих пор им никто ничего не просил. Ты же сама всё делала, пока они позволяли.

— Они не поняли, что я устала?

— Они поняли, что ты упала в обморок возле плиты. Это сильно помогает понять. Я только намекнула, что ты у нас слишком ответственная и из последних сил держишь дом. Ну и немного приукрасила. Спасибо не говори.

— Я не говорю, — Римма вдруг рассмеялась и тут же прикрыла рот ладонью. — Я не умею просить, Ань. Я двадцать лет на работе говорю: «надо сделать так-то». А дома почему-то не получается.

— Потому что на работе тебе за это платят и уважают, а дома ты считаешь, что так положено. Вот и учись, Римма Генриховна.

Утро после отъезда

Назавтра гости собрали чемоданы к полудню. Полина стояла у калитки и неловко держала в руках пакет с банкой варенья.

— Римма, вы простите нас, если что не так. Мы привыкли по-простому... Нас никто никогда не выгонял, и мы думали, что всё в порядке.

— Нас не выгоняли, — поправила Римма. — Вы сами уехали, и это правильно. Приезжайте в августе на пару дней, когда яблоки пойдут. Только предупредите заранее.

Полина кивнула, и в этом кивке Римма вдруг увидела не наглость, а смущение. Женщине просто было приятно, что её приняли. Она не заметила, сколько стоила эта радость.

Арина обняла будущую свекровь крепко, по-настоящему.

— Мы будем приезжать только по приглашению, — шепнула она. — Я Коле сказала. И посуду мыть буду.

— Ты уже вымыла вчера, и этого достаточно, — улыбнулась Римма.

Когда ворота закрылись за машиной, Анатолий тяжело вздохнул:

— Мало они погостили. Надо будет повторить.

Римма повернулась к нему медленно, как поворачивается человек, который что-то решил для себя ещё ночью.

— Толя. Я скажу тебе один раз, и повторять не буду. Мне пятьдесят семь. Вчера я упала у плиты, и если бы не Аня, лежала бы там до вечера. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — тихо сказал он.

— Не думаю. Ты думаешь, что я устала. Я не устала. Я оказалась лишней в собственном доме, потому что мне даже в голову не пришло сказать «нет». И ты мне не подсказал.

Анатолий опустил глаза. Он стоял посреди двора в старой футболке с надписью «Саратовгаз» и вертел в руках ключ от сарая.

— Я не замечал, Рим. Мне казалось, ты любишь, когда много народу. Ты ведь всегда накрываешь.

— Накрываю. Потому что не знаю, как иначе. Меня так мама научила: пришёл гость, значит, стол. Но она ещё и говорила мне: «Не бойся уставать, бойся не успевать отдыхать». А я забыла вторую половину.

Он помолчал.

— Что мне делать?

— Для начала возьми у меня половник, когда я буду варить. Не помогать, а варить. По очереди.

— Я борщ не умею.

— Научишься. Я пятьдесят лет назад тоже не умела.

Он кивнул, и в этом кивке тоже что-то изменилось, но Римма не торопилась радоваться. Слишком много раз она видела, как мужчины кивают, пока им не принесут тарелку.

Через неделю

В следующую пятницу, по дороге с хлебокомбината, Римма заехала в магазин и купила два пакета семян укропа. Грядку они с Анатолием перекопали вдвоём, в воскресенье утром, пока ещё не было жары. Он копал, она сыпала семена и разравнивала землю граблями.

— Слушай, — сказал Анатолий, опираясь на лопату, — а ведь Тонин дом в Увеке, правда, у самой воды?

— Правда.

— Может, правда, съездим туда? Втроём, с Анной. Пока у неё отпуск. На три дня.

— К гостям?

— К Тоне. Снимем домик на три дня, как люди. Ты не будешь готовить. Я свожу тебя в кафе.

— А ты не будешь пить?

— Постараюсь.

— «Постараюсь» меня не устраивает.

Он выпрямился и посмотрел на неё прямо.

— Не буду. Три дня. Попробуем.

Римма вытерла руки о фартук. Три дня звучало разумно. Не обещание на всю жизнь, не клятва, а срок, который можно проверить. Это она понимала, на заводе все договорённости так и делались.

Вечером позвонила Арина и спросила, можно ли в августе приехать на выходные, и если можно, то что привезти.

— Привезите хлеб из пекарни у вашей остановки, — сказала Римма. — И сами приезжайте. Постели я приготовлю. А с кухней вы разберётесь вместе с Колей, ладно?

— Ладно, — отозвалась Арина и неожиданно добавила: — Римма Генриховна, а вы мне потом покажете, как вы борщ варите? По-настоящему?

Римма посмотрела на грядку, где уже темнела влажная земля.

— Покажу, — сказала она. — Только это не быстро. Тут нельзя торопиться.

Она положила трубку и долго стояла у окна. Что будет в августе, она не знала. Полина может опять привезти с собой полдеревни, Василий может снова застрять в грязи, а Анатолий может забыть про свои три дня трезвости уже на второй вечер. Но она теперь знала то, чего не знала раньше: слово «нет» можно сказать вслух и стены не рухнут. Надо только успеть сказать его до того, как закружится голова.