— Я не буду рыдать, я гордая, — сказала Вера, а зимой приняла вызов к матери того, кто её бросил

В Кирове в октябре темнеет рано. К шести часам вечера Вера Соколова уже сидела на кухне в своей съёмной комнате на улице Преображенской и смотрела, как Артём вертит в руках чайную ложку. Ложку он вертел минут десять. Чай в его кружке давно остыл.

Фото: A.Shalaev, CC BY 2.0, https://www.flickr.com/photos/101393431@N04/49887751648 (Openverse)

— Ты хотел что-то сказать, — напомнила Вера. — Говори. У меня в ночь смена, мне ещё сумку собирать.

Артём работал инженером на заводе по ремонту электрооборудования и считал себя человеком решительным. Решительным он был в чертежах. В разговорах с Верой он каждый раз начинал издалека.

— Отцу предложили место в Новосибирске. Ему и мне, там расширяют проектный институт, нужны люди. Мы уезжаем в ноябре. Я хотел... ну, чтобы ты знала.

— Мы? — переспросила Вера. — Ты и отец?

— Я, отец и мама, конечно. Вер, давай я скажу честно. Я не готов. Ребёнок, переезд, всё сразу. Папа считает, что сейчас нельзя. Что через год-два, когда я встану на ноги...

— Папа считает, — повторила Вера. Она встала, выключила чайник, который давно выключился сам, и повернулась к Артёму. — Мне тридцать лет, Артём. Двенадцать недель. Это я вчера сказала тебе, что хочу оставить ребёнка. Ты кивнул, сказал «понял» и пошёл звонить папе.

— Я не звонил папе. Он сам спросил, почему я невесёлый.

— Тем более. Тебе тридцать два года, и тебя спрашивают, почему ты невесёлый.

Артём покраснел и положил ложку на стол.

— Вера, ну не надо так.

— Надо. Я не буду рыдать и падать тебе в ноги. Я гордая, а ты, как выяснилось, боишься отца больше, чем меня. Это нормально, многие боятся. Только мне такой человек рядом не нужен. Иди. Ключ от комнаты, который я тебе давала, оставь на тумбочке.

Он оставил ключ и ушёл, не хлопнув дверью. Вера вымыла две кружки, собрала в сумку перчатки, ножницы для одежды, запасной фонарик и бутылку воды. В половине девятого она вышла на смену. На подстанцию скорой помощи она пришла с сухими глазами и в таком виде отработала всю ночь: два ДТП, одна гипертония, один пьяный в сугробе. К утру она ничего не помнила. Руки сами делали то, чему их учили одиннадцать лет.

Визит на подстанцию

Через четыре дня, когда Вера возвращалась с вызова, на крыльце подстанции стоял мужчина в тёмном пальто. Он стоял так, как стоят люди, привыкшие, что их ждут. Фельдшер Вера Соколова узнала его сразу: у Артёма были те же брови и тот же жест, которым он поправлял воротник.

— Вера Андреевна? Павел Валентинович Лебедев. Нам надо поговорить. Не здесь, пройдёмте в машину.

— У меня через двадцать минут вызов, я на дежурстве. Говорите здесь, на крыльце.

Лебедев поморщился, но остался. Он был заместителем министра в областном правительстве, отвечал за что-то связанное со строительством медицинских учреждений, и Вера слышала его фамилию по телевизору. Он говорил спокойно, как докладывают на совещании.

— Я не хочу вас обидеть. Артём молод, у него впереди работа в Новосибирске, учёба, нормальная карьера. Вам он, скажем так, не пара, и вы это понимаете. Вы уже взрослая женщина. Вы медик и знаете, что такие вопросы решаются. Есть хорошая клиника, платная, анонимная, я договорился. И есть второе: в Москве в городской службе скорой помощи требуются фельдшеры, оклад там выше. Я могу написать письмо.

Вера слушала и разглядывала его ботинки. Чистые, хотя на крыльце была слякоть. Видимо, водитель подвёз до самых ступенек.

— То есть вы предлагаете мне Москву, если я не рожу.

— Я предлагаю вам разумное решение.

— Павел Валентинович, я одиннадцать лет на скорой. Я принимала роды в машине на Мурашинской трассе, когда застряли в пробке. Я знаю про такие решения всё, что вы можете мне рассказать, и ещё немного. Решение здесь одно: я рожаю. Ваш сын может не участвовать, это его право. Вас я в это не приглашаю. Москву оставьте себе.

— Вы пожалеете. Работать вы будете там же, где работаете. А у меня, как вы понимаете, есть знакомства.

— Это угроза?

— Это информация, — ответил Лебедев и пошёл к машине. Водитель распахнул ему дверь.

Вера постояла на крыльце, пока не перестали дрожать колени. Потом из двери выглянул водитель их бригады Николай Иванович, шестидесятилетний, усатый, в вязаной шапке, которую носил с сентября по май.

— Вера, поехали. Бабушка на Герцена, давление двести, всё как обычно. Кто это был?

— Папа одного знакомого.

— Видный папа, — Николай Иванович покосился на уезжающую чёрную машину. — Ты, главное, не бери в голову. На моей памяти много видных пап было. Все проходят, а мы остаёмся.

Вера впервые за четыре дня улыбнулась.

Разговор с заведующим

Через неделю её вызвал заведующий подстанцией Семён Петрович Жданов. Человек он был немолодой, грузный, с вечно усталым лицом, и Вера знала, что он двадцать лет не берёт отпусков, потому что боится оставлять подстанцию без присмотра. Кабинет его пах валидолом и мокрой одеждой.

— Вера Андреевна, садитесь. Я тут посмотрел график. Вы же у нас, как я слышал, в положении?

— Откуда вы слышали?

— Город маленький, — уклончиво ответил он. — Так вот. Я думаю перевести вас на дневной приём вызовов, в диспетчерскую. Там спокойнее. Ночные смены для вас сейчас вредны.

— Закон даёт мне право на перевод с определённого срока. С двадцать четвёртой недели, по справке. Я пока в бригаде. Меня устраивает бригада.

— Вера Андреевна...

— Семён Петрович, — она положила руки на колени, чтобы не было видно, как они сжаты. — Я не обижусь, если вы скажете прямо. Вам кто-то позвонил?

Заведующий снял очки и долго тёр переносицу. Вера ждала. Это она научилась делать за одиннадцать лет: ждать, пока человек сам дойдёт до нужных слов.

— Позвонили, — сказал наконец Жданов. — Не сам он, его помощник. Спросили, как у вас дела, как характеристика, не было ли жалоб. Я человек старый, я такие звонки отличаю. Мне намекнули, что с вашим переводом в диспетчерскую я бы сделал одолжение многим людям. А диспетчерская у нас, сами знаете, это вид на стену, и оттуда до увольнения по собственному желанию один шаг.

— И что вы решили?

— Я вызвал вас и пока ничего не решил, — признался он. — У меня в этом году выделяют деньги на новую подстанцию в Нововятске, и хорошо бы эти деньги выделили. Мне шестьдесят три, Вера Андреевна. Я не герой.

— А вы и не должны им быть. Вы должны подписать мне график по закону. Ни строчки сверху. Я ничего не прошу, я не пойду жаловаться. Я просто хочу работать, пока могу.

Жданов вздохнул и надел очки.

— Знаете что, фельдшер. Я вас в бригаде оставлю до двадцати четырёх недель. Всё по закону. А если мне позвонят ещё раз, я скажу, что у нас дефицит кадров, и это будет правдой. У нас действительно некому ездить.

— Спасибо, Семён Петрович.

— Не за что. Только Вера Андреевна, берегите себя. На лестницах осторожнее, в гололёд никакой оптимизм не поможет.

Она вышла из кабинета и впервые за две недели почувствовала, что может дышать полной грудью.

Декабрь

К декабрю живот стал заметен под форменной курткой. Бригада, где кроме Веры и Николая Ивановича работал молодой санитар Рома, обращалась с ней так бережно, будто она была из стекла. Рома носил за неё тяжёлую укладку и объяснял, что делает это не из жалости, а потому что ему надо тренироваться перед армией. В армию его не брали по зрению, но Вера не спорила.

Шла двадцатая неделя, было восьмое декабря, и в ту ночь стоял мороз минус тридцать два. Радиатор в машине скорой гудел, как самолёт, на стёклах намерзали узоры. В половине третьего ночи диспетчер передал вызов.

— Бригада три, улица Ленина, дом сорок, квартира двенадцать. Женщина пятьдесят восемь лет, боль в груди, холодный пот. Вызывает дочь соседки.

— Едем, — сказала Вера, и в этот момент услышала фамилию. Диспетчер добавил: — Лебедева Галина Андреевна.

Николай Иванович покосился на неё в зеркало.

— Вера, может, я позвоню, пусть другую бригаду?

— Другая бригада на Нововятке, это сорок минут. Едем, Николай Иванович. Это пациент.

Дверь открыла соседка в халате. В комнате на диване сидела женщина с серым лицом, одной рукой она держалась за левое плечо, другой вцепилась в подлокотник. Вера, не раздумывая, сняла перчатку, нащупала пульс, и привычные слова пошли сами.

— Галина Андреевна, я фельдшер скорой. Дышите ровно. Когда началась боль? Отдаёт в руку, в челюсть? Принимали что-нибудь?

— Нитроглицерин... вот, один раз... — прошептала женщина. — Муж в Москве, на совещании. Сын уехал. Я одна, я не хотела...

— Рома, электрокардиограф. Николай Иванович, носилки.

Кардиограмма показала то, чего Вера боялась. Подъём сегмента ST в нижних отведениях. Она сделала всё, что полагалось: дала аспирин, поставила катетер, передала диагноз в приёмный покой кардиологического центра и по рации сказала дежурному врачу:

— Везём с инфарктом, ориентировочно сорок минут от начала боли. Готовьте рентгеноперационную.

В машине Галина Андреевна лежала с кислородной маской и смотрела на Веру. Потом стянула маску.

— Вы Вера, — сказала она. — Я вас по фотографии узнала. Артём показывал.

— Лежите смирно и не разговаривайте.

— Артём сказал нам, что вы сделали аборт. Паша сказал, что вы согласились. Он сказал, что вы всё решили и переехали в деревню к бабушке. Это неправда, да?

Машину качнуло на повороте. Вера, держа руку на её запястье, считала пульс и не сразу ответила.

— Правда в том, что вам сейчас нельзя волноваться. Надевайте маску.

— Мне надо... — Галина Андреевна задохнулась. — Мне надо знать. Я месяц ходила как неживая. Паша запретил говорить об этом. Артём отвечал, что всё решено, и уехал в Новосибирск, с тех пор звонит по воскресеньям на пять минут.

— Галина Андреевна. Я не делала аборт. У меня двадцатая неделя, ребёнок здоров. Я не брала деньги и не ездила в деревню. Я работаю там же, где работала. Теперь маска.

Женщина закрыла глаза и заплакала беззвучно, как плачут сердечники, чтобы не тратить воздух. Вера поправила на ней одеяло и подумала, что лучшим ответом на всё сейчас было довезти её живой.

Довезли за двадцать минут. Рентгеноперационная была готова, у входа в приёмный покой их ждали двое в зелёных костюмах. Когда каталку закатывали в двери, Галина Андреевна успела поймать Веру за рукав.

— Я не знала, — сказала она. — Клянусь тебе, я не знала.

— Лечитесь, — ответила Вера. — Остальное потом.

После вызова

Потом она сидела в кабине скорой на парковке кардиоцентра и молчала. Николай Иванович налил ей чаю из термоса и протянул пластмассовый стакан.

— Ты молодец, — сказал он. — Довезла как положено. Время дверь-баллон будет хорошее.

— Я не про это, — ответила Вера. — Вы слышали, что она сказала?

— Слышал, — кивнул водитель. — Я не глухой. Никому не скажу, не волнуйся.

— Артём думает, что я избавилась от ребёнка. Что я взяла что-то у его отца и исчезла. Он давно так думает. А я думала всё это время, что он знает правду и просто не звонит.

— Может, просто не знает, как позвонить?

— Может, и так, — устало ответила Вера. — Но проверять я не собираюсь. Он мог набрать мой номер в любой день. Этот номер у меня тот же.

Николай Иванович помолчал.

— Ты знаешь, Вера Андреевна, я тебе скажу одну вещь. Я тридцать лет вожу скорую. Видел много таких историй, всякие семьи. И понял: человек, которого другой обманул, бывает хуже, чем тот, который обманул. Потому что обманутый тоже что-то решает. Может, и твой Артём решил, что так проще.

Вера допила чай и не ответила. В глубине души она знала, что водитель прав, и ей это не нравилось.

Павел Валентинович

Он приехал на следующий день. Не в пальто с водителем, а на такси, без помощника, в мятой рубашке: возвращался из Москвы ночным поездом и поехал с вокзала сразу в кардиоцентр. Вера узнала это от Жданова, который позвонил ей домой после смены и сказал странным голосом:

— Тут Лебедев у меня в кабинете сидит. Просит, чтобы вы с ним поговорили. Ни о чём не просит, говорит, что хочет только поблагодарить.

— Я не хочу его видеть.

— Я знаю. Я так ему и сказал. Он ответил, что понимает, и попросил передать записку. Прочитаете?

Записка была короткая, написана быстрым почерком: «Вера Андреевна, спасибо. Галина жива. Врач сказал, что ещё десять минут, и было бы поздно. Я знаю, что мне нечего вам предложить, и не буду пытаться. Прошу об одном: разрешите мне сказать вам несколько слов лично. П. В.»

Вера положила записку в карман и три дня не отвечала. Она ходила на смены, пила йодированное молоко, которое посоветовала врач в женской консультации, и разговаривала с животом по вечерам, называя будущего сына Никитой. Врач на УЗИ подтвердила, что будет мальчик. Вера ответила: «Я и не сомневалась».

На четвёртый день она согласилась. Встретились в кафе при кардиоцентре, в холле на первом этаже, где продавали пирожки и кофе в бумажных стаканах. Лебедев пришёл раньше и заказал ей чай без сахара, видимо, спросил у кого-то. Выглядел он постаревшим.

— У Гали стентирование. Лежит в палате, пока слабая. Она рассказала мне, что говорила вам в машине. Я не отрицаю. Я сказал сыну, что вы согласились на всё и больше не хотите его видеть. Это была ложь. Я хотел, чтобы он уехал спокойно.

— Зачем вы мне это говорите?

— Затем, что если бы я не сказал, он и дальше думал бы так, — ответил Лебедев. — А вы бы и дальше ждали, что он позвонит. Исправить всё я не могу. Но хотя бы прекращу эту ложь. Я сегодня вечером ему всё скажу.

Вера повертела стаканчик в руках.

— Павел Валентинович, у меня два условия. Первое. Вы ничего не передаёте от моего имени. Я не прошу его вернуться, не прошу денег, не прошу помощи. Если он захочет что-то узнать, пусть узнаёт у меня, а не у вас. Второе. Ни вы, ни Галина Андреевна не появляетесь у моей двери с подарками и вопросами, пока я сама не скажу. Ребёнок родится в апреле. Я сообщу, когда будет можно, если будет.

— Это справедливо, — тихо сказал Лебедев.

— Мне не нужна справедливость. Мне нужно, чтобы вы поняли: я спасала вашу жену не из благородства. Я бы спасала любого. Так что благодарности не нужно.

— Я понимаю.

— Не думаю. Но это уже не моя забота.

Она встала, оставила чай нетронутым и вышла. На улице светило холодное январское солнце, по снегу бежали синие тени от вывесок, а у остановки продавали еловые лапы для венков. Вера купила одну, небольшую, и ехала с ней в троллейбусе, пока не поняла, что улыбается.

Апрель

Никита родился четырнадцатого апреля, в шесть утра, на две недели раньше срока, в роддоме на Свободы. Весил два девятьсот, кричал громко и сразу открыл глаза, как будто собирался оценить обстановку. Вера лежала в палате на шесть человек, считала его вдохи и думала, что за всё это время не получила ни одного сообщения от Артёма.

Лебедевы, как и обещали, не звонили. Только однажды Вера нашла в почтовом ящике открытку без подписи, с одной строкой: «Мы ждём вашего решения». Галина Андреевна писала крупно, как учительница. Вера положила открытку в ящик комода и забыла.

На третий день в роддоме, когда Никиту унесли на осмотр, а Вера лежала с телефоном в руке и листала прогноз погоды, пришло сообщение с незнакомого номера, с новосибирским кодом.

«Вера, это Артём. Отец рассказал мне всё. Мама тоже. Я не знаю, что сказать. Я должен был позвонить сам, ещё осенью, и не позвонил, потому что мне было проще верить ему. Можно мне тебе позвонить? Или лучше написать?»

Она перечитала сообщение трижды. В палате сопела соседка, за окном моросил дождь, и по подоконнику прыгал воробей. В коридоре послышались шаги санитарки, везущей каталку, и детский писк.

Вера положила телефон экраном вниз и уставилась в потолок. Нет, она не злорадствовала. И не обрадовалась. Она просто представила Никиту через десять лет, вопрос «а где папа», и ответ, который пока не придумала. Она могла написать «не звони». Могла написать «позвони». Могла вообще не отвечать, и это было бы справедливо.

Принесли Никиту. Он спал, сжав маленький кулак, и в нём было что-то от Артёма: те же брови, которые уже хмурились во сне.

Вера взяла телефон и напечатала:

«Позвони в воскресенье, в десять утра. Один вопрос заранее: ты хочешь знать про сына, или хочешь вернуть меня? Это разные разговоры. Подумай, как будешь отвечать».

Она отправила сообщение, не перечитывая, и убрала телефон под подушку. Никита завозился, она взяла его на руки. Что будет в воскресенье, она не знала. Знала только одно: она сама решит, пустить Артёма в жизнь сына или нет, и никто больше не решит это за неё.