— Как хорошо у вас! Как на курорте! — сказала Арина, и Римма Генриховна запомнила эти слова на всё лето

Дом в Крымске Римма с Анатолием купили два года назад, и до сих пор она по утрам обходила его, как выставочный зал. Три комнаты, веранда с кафельным полом, участок в десять соток с абрикосом, черешней и виноградной беседкой. До Анапы полтора часа на машине, до Геленджика два. Не курорт, но и не глушь: рядом рынок, поликлиника, автобус до вокзала. Анатолий, который тридцать лет водил поезда по Горьковской дороге, называл это место «заслуженной стоянкой». Римма, которая тридцать лет вела бухгалтерию в управлении железной дороги, называла его «наконец-то порядок».

Фото: Chris Light, CC BY-SA 4.0, https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Apricot_tree_7831.jpg

Порядок она любила искренне и даже с некоторой гордостью. Кастрюли у неё висели по размеру, специи стояли в алфавитном порядке, полотенца в шкафу лежали стопками, края к краю. Если Анатолий ставил чашку не на то место, она ничего не говорила, но через час чашка стояла правильно. Он давно перестал замечать.

Сын Коля, тридцати двух лет, жил в Москве и работал программистом в компании, которая делала приложения для банков. Приезжал он редко: то авралы, то командировки. В мае он позвонил и сказал, что хочет привезти девушку.

— Давно у вас? — спросила Римма.

— Полтора года. Её зовут Арина. Мы подумываем... в общем, увидишь.

— Приезжайте на всё лето, — сказала Римма и сама удивилась, как легко это вышло. — Комната есть, ты же знаешь. Я блинов напеку.

Июнь

Арина оказалась высокой, худой, с короткой стрижкой и тёмными кругами под глазами, которые Римма сначала приняла за следы дороги. Она вышла из машины, обняла Римму, потом Анатолия и сказала, оглядев двор:

— Господи, как у вас хорошо. Как на курорте.

Римма расплылась. К вечеру она накрыла стол на веранде: домашние голубцы, салат из своих помидоров, пирог с абрикосами. Арина ела медленно, с паузами, и хвалила всё подряд. Римме это нравилось, пока не стало её раздражать.

Через неделю она заметила, что Арина просыпается к одиннадцати. Завтракает одна на веранде, с книгой, потом уходит под абрикос в плетёное кресло и сидит там до обеда. После обеда спит. Вечером они с Колей уходят гулять к реке и возвращаются за полночь. Тарелку после еды Арина оставляет на столе. Бельё после ночи лежит смятым комом. В ванной остаётся мокрое полотенце.

В ту же неделю она среди ночи вышла на веранду попить воды и увидела в глубине сада огонёк телефона. На скамейке под черешней сидела Арина, поджав ноги, в мужской толстовке Коли. Римма постояла за занавеской. Первой мыслью было, что девушка с кем-то переписывается и скрывает это от жениха. Она тихо вернулась в спальню и решила ничего не говорить. Только утром, наливая чай, спросила:

— Арина, ты ночью не спишь?

— Душно, Римма Генриховна. В комнате окно на запад, к полуночи как в духовке. Я выхожу подышать, извините, если разбудила.

Объяснение было разумным, и Римма на нём успокоилась. Про круги под глазами она тогда не подумала.

Римма не сказала ни слова, но каждое утро обходила комнату, убирала, стирала и гладила. Коля днём сидел за ноутбуком в комнате, говорил по рабочим созвонам вполголоса, и раз в час выходил за чаем.

— Коленька, вы надолго? — спросила Римма на исходе второй недели, пока он наливал воду в чайник.

— Не знаю. А что?

— Просто. Вам не пора в Москву?

— Я на удалёнке, мам. Арина взяла отпуск за свой счёт, у неё много накопилось. Ты же сама нас звала на всё лето. Мы вам надоели?

Лицо у него сразу стало детским, обиженным. Римма испугалась, что он замкнётся, и торопливо ответила:

— Что ты, мне только в радость. Просто спросила.

Ночью она не спала. Анатолий, лёжа рядом, пробормотал, что не понимает, чего она хочет. Девочка вежливая, тихая, никому не мешает. Римма ответила, что не мешает в том смысле, что не существует. Анатолий перевернулся на другой бок и уснул.

Утром она рассказала про это подруге Любе, у которой был такой же дом в соседней станице. Люба слушала, помешивая кофе, и сказала:

— Ты радоваться должна. Девочка к тебе в кухню не лезет. А у моей Юльки сноха пришла в первый же день и стала кастрюли переставлять. Теперь они не разговаривают. Твой дом, твои правила, Римма. Тебе повезло.

Римма вернулась домой успокоенная и решила смотреть на всё проще. Но через два дня Коля попросил её постирать постельное бельё, потому что Арина привыкла менять его раз в неделю.

— Пусть снимет и закинет в машинку, — ответила Римма. — Что тут сложного?

— Ну мы же в гостях. Отдыхаем.

— Она в гостях, а ты дома. Захотел чистое, возьми и постирай.

Коля вышел обиженный. Но вечером Римма, сама не понимая зачем, зашла в их комнату, сняла простыни и унесла в стиральную машинку. Утром Арина, увидев свежее бельё, вышла на веранду и воскликнула:

— Римма Генриховна, это чудо! Оно пахнет свежестью! Это здешний воздух! Тут всё волшебное. Я бы у вас век жила.

— Да, — сказала Римма. — Воздух.

Она подумала про стиральный порошок и свои руки, и промолчала.

Июль

В июле жара встала под тридцать пять. Анатолий вставал в пять, пока не припекло, и белил стволы яблонь, подрезал виноград и возился с шлангами. Римма консервировала: лечо, огурцы, абрикосовое варенье. Она варила его в медном тазу, снимая пену деревянной ложкой, и не позволяла никому подходить близко, потому что варенье не терпит чужих рук.

Арина иногда появлялась в дверях кухни и спрашивала, может ли она чем-нибудь помочь. Римма отвечала: «Не надо, я сама, иди отдыхай». Это было правдой, но Арина, не заметив подвоха, кивала и уходила. Римма смотрела ей в спину и ловила себя на мысли, что на самом деле ей хотелось бы, чтобы девочка настояла. Взяла нож. Села рядом и стала чистить абрикосы. Сказала бы: «Нет, давайте я». Но Арина настаивать не умела. Она отступала при первом отказе, как человек, привыкший к тому, что его не просят.

— Знаешь, что меня больше всего бесит? — сказала Римма вечером мужу. — Она ни разу не спросила про наши дела. Что у нас сад, что у нас с давлением. Ни о чём. Она приехала отдохнуть и отдыхает.

— Может, ей надо, — сказал Анатолий. — У нас в депо бывали такие. После тяжёлого рейса человек неделю молчит, а потом оттаивает.

— После какого рейса, Толя? Она в больнице работает, у неё график как у нас в бухгалтерии.

Анатолий пожал плечами. Он давно заметил, что по ночам Арина выходит в сад и сидит на скамейке под черешней, но сказал об этом не жене, а себе: «Значит, не спится». Сам он тоже не спал, когда вернулся из Чечни в девяносто шестом, и никто не лез ему в душу. Ему тогда хватило двух бутылок воды, сигарет и тишины.

Двадцать пятого июля, в субботу, он решил, что пора обрезать верхние ветки абрикоса, пока не пошла вторая волна плодов. Поставил лестницу, взял секатор и залез на третью ступеньку. Римма была на кухне. Коля сидел на созвоне, наушники закрывали ему уши. Арина спала в комнате с закрытым окном.

Через десять минут Анатолий почувствовал, что не может вдохнуть. Сердце ударило несколько раз неровно, перед глазами поплыли жёлтые круги. Он успел спуститься вниз, схватился за ствол и сел на траву. Лицо у него стало серым, на лбу выступил пот.

Римма, выглянув в окно, увидела мужа на земле и закричала. Она выбежала во двор, споткнулась, упала на колено, поднялась и начала тормошить его за плечи. Из дома выбежал Коля, не сняв наушников, остановился, и стал повторять: «Папа, папа».

Арина оказалась рядом раньше, чем Римма успела повернуться. Она была в мятой футболке, босиком, волосы стояли дыбом после сна. В правой руке у неё был тонометр, который лежал в её сумке.

— Римма Генриховна, отойдите, пожалуйста. Коля, вызывай «Скорую», говори адрес, возраст, жалобы: боль за грудиной, одышка, потливость. Анатолий Петрович, вы меня слышите? Смотрите на меня. Расстегните ворот. Сядьте так, спиной к дереву. Дышите медленно.

Голос у неё был совсем другой, низкий, ровный, без привычной улыбки. Она надела манжету, накачала, слушала. Потом проверила пульс на запястье, посмотрела зрачки, расстегнула мужчине рубашку.

— Давление сто девяносто на сто. Пульс сто десять, неровный. Римма Генриховна, у вас есть аспирин? Не шипучий, обычный. Принесите две таблетки и стакан воды. Быстро.

Римма побежала. Она не помнила потом, как достала таблетки с верхней полки, где всё стояло по алфавиту, и как несла стакан, расплёскивая воду на ступеньки. Арина положила таблетки Анатолию под язык, придерживая его голову, и говорила тихо, не отрываясь от его лица:

— Всё хорошо, сейчас приедут. Вы молодец. Не засыпайте, говорите со мной. Как называется этот сорт абрикоса?

— «Краснощёкий», — прохрипел Анатолий.

— Вот видите. Всё помните.

«Скорая» приехала через четырнадцать минут. Фельдшер, молодой парень, выслушал Арину, посмотрел на её цифры и сказал: «Правильно сделали, что не давали ходить». Они увезли Анатолия в Крымскую районную больницу. Римма уехала вместе с ним, и в дверях её догнал Коля, сунул ей в руки сумку с паспортом и полисом. Она даже не заметила, когда он успел их собрать.

Больничный коридор

К вечеру врач сказал, что угрозы нет. Гипертонический криз, жара, нагрузка, плюс давняя аритмия, о которой Анатолий молчал. Лежать ему неделю, под капельницей, потом наблюдение у кардиолога. Римма сидела на скамейке в коридоре, сжимая сумочку, и смотрела на дверь палаты.

Коля приехал в девять вечера, привёз термос с чаем и бутерброды, сел рядом.

— Мам, поешь.

— Коля. Кто такая Арина?

— В смысле?

— Я спросила нормально. Кто она? Откуда она знает, как давление мерить, какие таблетки давать и что говорить? Она бездельничала две недели, а потом за три минуты сделала то, что я бы вообще не смогла.

Коля помолчал, повертел в руках стаканчик.

— Она медсестра, мам. Детская реанимация, Морозовская больница. Работает там пять лет.

— И ты мне не говорил?

— Она просила. Мы приехали не просто отдохнуть. В мае у неё умер пациент. Девочка, четыре года, после операции. Ночью, на её смене. Арина делала всё, что положено, ей потом сказали, что не было вины, но... она перестала спать. Руки начали трястись, она не могла в смену выйти. Заведующая сама отправила её в отпуск и сказала: «Уезжай и не возвращайся, пока не захочешь». Я позвонил тебе в тот же вечер, помнишь? Про «на всё лето».

Римма вспомнила тот звонок. «Полтора года, подумываем».

— А почему она не помогала по дому?

— Потому что ты ей не давала. Первые дни она бралась за тарелки, а ты отбирала, говорила «не трогай, я сама». Один раз она вытерла стол, и ты за ней перетёрла. Она это увидела. Решила, что ты не любишь, когда трогают твоё. И остановилась. Она вообще человек, который не навязывается. Особенно сейчас.

— А спать до обеда...

— Ночами она не спит, мам. Сидит в саду. Ты сама бы услышала, если бы ложилась позже. Она засыпает под утро, на рассвете.

Римма откинулась на стену. В коридоре пахло хлоркой и вареной капустой. Она вспомнила, как по утрам обходила комнату детей, прибирала постель, которая была просто смята, как у живого человека, вспомнила, как злилась на мокрое полотенце, и ей стало стыдно так, что она закрыла лицо рукой.

— Почему ты мне не рассказал?

— Ты бы стала жалеть, мам. Охать, готовить ей бульоны, говорить «бедная девочка», ходить на цыпочках. Арина сказала, что от этого ей станет хуже. Ей надо было, чтобы к ней относились как к обычному гостю. И ещё. Ты бы начала говорить, что работа вредная, что лучше уйти. А она не хочет уходить. Она хочет работать, но не знает, как.

— Я бы так не сказала, — произнесла Римма и сразу поняла, что соврала. Она бы сказала. Именно это, слово в слово, сегодня же вечером.

Август

Анатолия выписали через восемь дней. Домой он ехал на заднем сиденье с подушкой под спиной, махал рукой знакомым и разглядывал дорогу так, будто не видел её целый год. Арина встретила их у ворот и без слов взяла его сумку. Римма хотела отобрать, но удержалась.

Ночью, когда в доме всё стихло, Анатолий лежал на спине и смотрел в потолок. Римма сидела на краю кровати и разглядывала свои руки.

— Толя, я ей отказывала, — сказала она. — Каждый раз, когда она спрашивала, чем помочь. Сама же говорила: «Не надо, иди отдыхай». А потом злилась, что она не помогает.

— Знаю, — ответил он. — Я видел.

— И молчал?

— Если бы я сказал, ты бы три дня со мной не разговаривала. Ты не любишь, когда тебе показывают, что ты неправа. Тридцать лет с тобой живу, привык. Но в больнице я лежал и думал: в нашем возрасте это уже не исправишь, а надо хотя бы не передавать дальше. Девочка тоже ничего не просит. Ты не заметила, что вы с ней похожи?

— Чем?

— Обе делаете вид, что у вас всё в порядке.

Римма не ответила. Она легла, погасила ночник и долго слушала, как за окном шуршит листва черешни, и как внизу, на скамейке, кто-то тихо ходит по гравию.

За ужином на следующий день никто ничего не говорил. Римма поставила на стол те самые голубцы, нарезала огурцы, достала хлеб. Потом поймала себя на том, что смотрит на то, как Арина ест, и увидела наконец, что она ест медленно потому, что ей тяжело глотать, а не потому, что она наслаждается.

— Арина, — сказала она.

— Да, Римма Генриховна?

— Завтра я варю абрикосовое варенье. Последнее в этом году, с косточками. Мне нужны руки. Почистишь абрикосы?

Арина подняла глаза. Лицо у неё на секунду дрогнуло, и она кивнула.

Следующие дни в доме шли по новому порядку. Каждое утро в семь Арина измеряла Анатолию давление и называла цифры, а Римма записывала их в старую бухгалтерскую тетрадь, разграфленную на колонки: дата, время, верхнее, нижнее, пульс, принятые таблетки. Тетрадь она вела так же аккуратно, как когда-то годовые отчёты. Арина заглянула в неё на третий день и сказала, что в больнице такую форму одобрили бы сразу. Римма сделала вид, что не заметила похвалы, но весь день была в хорошем настроении.

Утром они стояли на кухне вдвоём. Арина резала абрикосы быстро и ровно, как привыкла резать что угодно, и складывала в таз. Римма смотрела на её пальцы и заставляла себя не поправлять. Один раз она не выдержала: Арина разрезала плод не по шву.

— Тут надо по линии, — сказала она и осеклась.

— Покажите, — сразу ответила Арина.

Римма показала, и Арина повторила. Остальные пятнадцать абрикосов она разрезала правильно.

— Я тебе вчера хотела сказать, — Римма помешивала воду в тазу, не глядя на девушку. — Ты не должна была мне ничего объяснять. Я сама не спросила. А могла бы спросить в первую неделю, хотя бы раз, как ты. Не про готовку и не про работу. Как ты.

— Вы спросили, — сказала Арина. — Вы каждое утро спрашивали, не жарко ли мне. Просто не про то.

— Про то тоже надо было.

— Может быть. Но я бы всё равно не рассказала. Мне нужно было два месяца никому ничего не объяснять. И здесь это получилось.

— А потом?

Арина положила нож на доску.

— Не знаю. В сентябре заведующая ждёт ответа. Я каждую ночь сижу под черешней и думаю: вернуться или уйти насовсем. Ночью мне кажется, что вернуться нельзя. Утром, когда светает, кажется, что нельзя не вернуться. Но я больше не знаю, которое из этих двух мне говорит правду. А в тот день, когда Анатолий Петрович сидел под абрикосом, я впервые за три месяца не боялась. Руки не дрожали. Я просто делала.

Римма выключила газ. Банки стояли рядами на столе, горячие, влажные, с блестящими крышками. Она взяла щипцы, подняла первую банку и поставила на полотенце.

— Решать тебе, — сказала она. — Но комната твоя до конца сентября. И если тебе надо сидеть ночью в саду, я оставлю на веранде плед. Не потому что жалею. Просто там холодает.

— Спасибо, — сказала Арина.

— И полотенца вешай на веранде, там солнце. Они сохнут быстрее.

Арина впервые за всё лето засмеялась, коротко, но по-настоящему. Римма удивилась, как этот звук совпал с запахом варенья и стуком ложки о таз.

Вечером Анатолий с кресла в беседке окликнул жену и показал на сад. Арина сидела на скамейке под черешней, закутавшись в клетчатый плед, и что-то говорила в телефон. Коля стоял рядом, прислонившись к стволу. Лица их в сумерках было не разглядеть.

— Как ты думаешь, она вернётся? — спросила Римма.

— Не знаю, — ответил Анатолий. — Но она позвонила своей заведующей. Это уже не то, что было вчера.

Римма села рядом, подтянула к себе миску с абрикосовыми косточками и стала откладывать самые крупные, чтобы потом высушить и разбить. Она старалась делать это тихо. Из сада доносилось только «да», «нет» и долгие паузы, а потом Арина сказала громко, в трубку, и голос у неё был тот самый, ровный и низкий, как в тот день под абрикосом: «Да, я понимаю. Дайте мне до конца месяца».