— Я приехала не за занавесками. Он тебе ничего не сказал?

Я терпеть не могу ночные звонки. Нормальные люди в такое время не звонят, если не случилось что-то непоправимое, поэтому в два часа ночи я всегда просыпаюсь с одной мыслью: кто. Телефон Стаса лежал на тумбочке экраном вверх и светился чужим номером, а сам Стас, мой муж, смотрел на него так, будто тот мог укусить.

Фото: Dmitry Karyshev (Flickr), CC BY 2.0, https://www.flickr.com/photos/67116887@N08/49314235001

— Не бери, — пробормотала я. — Кому надо, утром перезвонит.

Он всё-таки взял. Слушал минуты три, почти не отвечая, только один раз сказал «когда?» и один раз «понял». Потом положил телефон, сел на кровати спиной ко мне и долго молчал.

— Женька умер, — сказал он наконец. — Сердце. Тридцать девять лет. Жена звонила, просит приехать. Похороны в среду.

Женьку я знала плохо. Видела раза три: громкий, рыжий, в обнимку со Стасом на старых фотографиях из института. Они вместе снимали комнату на третьем курсе, потом разъехались по разным городам, Женька осел в Бердске и перезванивался со Стасом по праздникам. Я хотела сказать, что мне очень жаль, но слова вышли какие-то казённые, и я просто положила руку мужу на плечо. Плечо было твёрдое, как доска.

Утром я собрала ему сумку: тёмная рубашка, бритва, зарядка, таблетки от головы, которые я всегда кладу сама. Стас поцеловал меня в макушку у двери, сказал «вернусь в четверг, не скучай» и поехал на электричке, потому что машину оставил в сервисе. Выглядел он серым и осунувшимся, хотя последнюю неделю и так выглядел неважно. Я списывала это на конец квартала в его конторе.

Дверь закрылась. Я постояла в прихожей, послушала, как гудит лифт, и впервые за много месяцев почувствовала, что в квартире можно дышать полной грудью.

Гости без звонка

Я работаю корректором в издательстве, правлю чужие рукописи удалённо, из дома, и это единственная работа, на которой я не перестаю ловить ошибки даже в рекламных листовках. В тот день у меня был срок: триста страниц учебного пособия по гидравлике, сдать нужно в пятницу. План составился сам. Кофе, два часа вычитки, потом короткая уборка, потом ещё вычитка. Готовить не буду: до четверга обойдусь гречкой и яичницей. К возвращению мужа что-нибудь придумаю.

В половине одиннадцатого позвонили в дверь. Я решила, что соседка снизу пришла за солью или с жалобой на мою стиральную машину, и распахнула дверь в домашних штанах, с карандашом за ухом.

На пороге стояла моя свекровь. За её спиной, переминаясь, маячил Семён, её второй муж.

— Ты, я вижу, не рада, — сказала Мария Васильевна, не двигаясь с места. — Мы тут неподалёку были, решили зайти. Но если ты занята, мы, пожалуй, пойдём.

За четыре года замужества я так и не поняла, что именно значит «неподалёку». Мария Васильевна жила на правом берегу, на другом конце города, и добираться к нам нужно было с двумя пересадками. Семён всегда выглядел так, будто ему неловко за этот визит, но и отказаться он не мог.

— Что вы, проходите, — сказала я, растянув рот в улыбке, которая мне самой показалась оскалом. — Я всегда вам рада.

— Мы ненадолго, правда, Сёма?

Она скинула на руки мужу норковую шубу, и Семён поймал её на лету так ловко, как ловят падающую вазу. Мария Васильевна прошла в комнату, неторопливо оглядывая обстановку. Ей было шестьдесят шесть, она красила волосы в цвет спелой пшеницы, носила тяжёлые серьги и на людей смотрела так, будто ставила оценку.

— А Стасик где? На работе? Сегодня ведь не выходной. Не бережёт он себя.

— Он уехал. Ему позвонили ночью, умер друг. Женя, они вместе учились.

Мария Васильевна замерла на полушаге. Потом медленно повернулась ко мне.

— Женя? Рыжий такой, из Бердска?

— Да.

— И от чего?

— Сердце.

Она ничего не сказала. Секунду стояла неподвижно, а потом прошла к дивану, села, расправила юбку и провела пальцем по обивке.

— Новый? А со старым что случилось? Слишком светлый, на таком пятна видно.

Началось. Я знала этот сценарий наизусть. Сейчас она вспомнит про занавески, которые я поменяла в феврале, пройдётся по пыли на шкафу, спросит, почему рубашка Стаса висит на стуле, а не в шкафу, и намекнёт, что мне было бы неплохо найти настоящую работу, тогда мужу не пришлось бы вкалывать. Я оставила её на диване и пошла на кухню.

Пост

В холодильнике нашлись овощи для салата, три куриных яйца, пачка творога и кусок говяжьей вырезки, которую я собиралась разморозить к приезду Стаса. Просто чаем гостей встречать нельзя: свекровь позвонит вечером всем подругам и расскажет, как меня лишили человеческого облика, а любимого сыночка вообще не кормят. Я достала мясо из морозилки и сунула в микроволновку. Пока оно размораживалось, затеяла бисквитный пирог, он у меня получается за двадцать минут, и поставила в духовку. Потом отбила мясо, бросила на раскалённую сковородку и взялась за салат.

По квартире поплыл запах выпечки. Я ждала, что Мария Васильевна подтянется на кухню и начнёт командовать, но она не пришла. Через минуту я услышала возглас, то ли возмущённый, то ли восхищённый.

Свекровь стояла у серванта с вазой в руках. Это была та самая ваза императорского завода, бабушкина, которую мне подарили на память два месяца назад. Тяжёлая, с позолотой и крошечной сколотой лилией на дне.

— Это же антиквариат! — выдохнула она. — На какие деньги, интересно? На те, что мой сын заработал?

— Ваза бабушкина, мне подарили, — начала я объяснять, но в нос ударил запах горелого. Пирог! Я метнулась на кухню, вытащила форму: слава богу, золотой, ровный, ещё секунда, и был бы чёрный. Перевернула мясо, накрыла крышкой, нарезала огурцы. Руки у меня дрожали от злости и спешки.

Накрыла я по-человечески: праздничные тарелки, салфетки, графин с морсом. Поставила на стол горячее, салат, пирог. Позвала.

— Мы не обедать приехали, а просто проведать вас, — сказала Мария Васильевна и села. Взгляд её пробежал по мясу, по пирогу, снова по мясу.

Семён взял вилку, подцепил кусок, откусил и на секунду закрыл глаза от удовольствия. Моё сердце от радости рванулось к потолку. Не зря старалась.

— Как ты можешь, Сёма? — ледяным голосом сказала Мария Васильевна. — Идёт пост.

Семён поперхнулся. Лицо его стало таким, будто вместо нежной говядины ему подсунули жабу. Он прожевал, проглотил и положил вилку. Я стояла у стола, и ужас, что я совершила роковую ошибку, окатил меня с головы до ног. Пост. Великий пост. Начался две недели назад, я об этом знала, у меня даже стоял календарь с отметкой, и в ту минуту забыла.

— Простите, — выговорила я. — Я не подумала. Стас обожает вырезку, она у нас всегда есть. А к бисквиту я сейчас достану варенье и чай...

— В бисквите яйца.

— Тогда салат. Огурцы, помидоры, оливковое масло...

— Салат можно, — снизошла Мария Васильевна.

Мы ели молча. Свекровь пережёвывала огурец так, будто выносила приговор. Семён украдкой смотрел на оставшееся мясо с выражением бездомной собаки. Я незаметно рассматривала Марию Васильевну и вдруг заметила то, чего раньше не видела: у неё дрожали пальцы. Не сильно, едва заметно, когда она подносила вилку ко рту.

— Вам нехорошо? — спросила я.

— Мне прекрасно. Я просто не завтракала.

Она отодвинула тарелку и, не глядя на меня, спросила:

— Когда он вернётся?

— В четверг.

— Он таблетки пьёт?

Я не сразу поняла вопрос.

— Какие таблетки?

Что знала свекровь

Если бы мы были в кино, в ту секунду кто-нибудь уронил бы тарелку. Но мы были в моей кухне на третьем этаже панельного дома, за окном тёк мартовский снег, и единственным звуком оказалось тиканье настенных часов над холодильником.

— Сёма, — сказала Мария Васильевна. — Подожди меня в комнате.

Семён поднялся, ни слова не говоря, и ушёл, аккуратно прикрыв за собой дверь. Мария Васильевна положила на стол сумку, достала из неё сложенный вчетверо листок в клетку и протянула мне.

Это была схема приёма лекарств, написанная рукой Стаса. Его почерк, мелкий, наклонный, с длинными хвостами у букв «р». Утром, вечером, до еды. Два названия я прочла дважды. Потом гуглила бы, но мне и так всё стало ясно, я три года правила справочник по кардиологии.

— Ему две недели назад сказали, что давление под сто семьдесят, — произнесла свекровь. — У него на работе была диспансеризация. Врач послал на суточное мониторирование, потом назначил это. Он пришёл ко мне с этим листком. Не к тебе.

— Почему он мне не сказал?

— Спроси у него. Но я думаю, ты и сама догадаешься. У тебя был срок по рукописи, ты ночами сидела, а он увидел, что ты и так не спишь. Побоялся, что запаникуешь. Он у меня такой с детства: всё в себе.

Я смотрела на листок и чувствовала, как внутри что-то перестраивается. Последние две недели Стас стал молчаливее. Чаще вставал по ночам. Однажды я нашла в мусорке пустой блистер и подумала, что это от головной боли.

— А вы? — я услышала собственный голос со стороны. — Вы почему мне не сказали? Вы же знали две недели.

— Он просил.

— Он просил, а вы молчали. Это, по-вашему, нормально?

— Я не обязана перед тобой отчитываться, — Мария Васильевна подняла подбородок. Но голос её дрогнул, и она, кажется, сама это услышала. — Я его мать. Если он просит не говорить жене, я не говорю.

— Даже если от этого зависит его жизнь?

— Не повышай на меня голос.

— Я не повышаю! — повысила я. — Я прошу объяснить, почему я, жена, узнаю об этом из шпаргалки в вашей сумке, а не от мужа и не от вас! Три раза за эти две недели вы были у нас в гостях. Три! И ни слова. Вы нашли время сказать мне про занавески. И про диван. Но про давление у сына вы не нашли времени!

Мария Васильевна поднялась, прошла к окну. Спина у неё была прямая, как линейка. Она долго смотрела на двор, где мальчишки лепили из мартовского мокрого снега что-то бесформенное.

— Отец Стаса умер в сорок четыре, — сказала она ровно. — Сердце. Мне было тридцать восемь. Он поехал на дачу, поднял бетонный блок, и всё. Стасу было четырнадцать. Я тогда научилась считать чужие таблетки и ещё не знала, что научилась этому навсегда.

Я молчала.

— Когда он мне позвонил и сказал про давление, я не спала четыре ночи. А ты мне про занавески. Да, я ходила к вам, придиралась, потому что мне надо было увидеть, как он живёт, как питается, спит ли, не скачет ли по лестнице. Я смотрела, чем ты его кормишь, потому что в холодильнике видно всё. Что он ест, сколько соли, есть ли жирное. Я не знала, как спросить иначе. Он не разрешил.

— Вы могли просто спросить меня.

— Могла бы? — она повернулась. — Ты бы стала со мной разговаривать? Ты четыре года смотришь на меня как на ревизора. Думаешь, я не вижу? Ты нарочно выставляешь парадные тарелки.

Это было правдой. Я нарочно выставляла парадные тарелки.

— А сегодня я и правда не знала, что у вас пост, — проговорила я. — В смысле знала. Но забыла. Вырезку я купила, потому что врач сказал Стасу меньше жирного, и я перешла на телятину и говядину без жира. Я не знала про давление, но заметила, что он стал плохо спать, и стала готовить легче. Просто так.

Мы обе замолчали. Где-то в комнате шуршал газетой Семён, делая вид, что ничего не слышит.

Звонок

Я набрала Стаса. Гудки шли долго, потом включилась автоматическая фраза о том, что абонент недоступен. Я набрала ещё раз, потом написала сообщение: «Мне всё известно про таблетки и про врача. Позвони, как сможешь. Я не сержусь. Я очень сержусь, но не на то, что ты думаешь. Береги себя». Перечитала. Стёрла последнюю фразу, потом вернула. Я корректор. Я знаю цену последним словам.

Мария Васильевна сидела за столом, теребя салфетку.

— Он на похоронах. Телефон выключил, наверное.

— Я знаю. Просто больше ничего не могу делать.

— Могла бы поесть, — вдруг сказала она. — Ты же с утра ничего не ела. Это видно.

Я рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, пока из глаз не потекли слёзы. Мария Васильевна смотрела на меня испуганно и вдруг тоже фыркнула, коротко, по-мужски.

— Яйца в бисквите, — выговорила я, всхлипывая.

— Яйца, — кивнула она. — Бог простит, если сын из дома выходил здоровым. Давай, режь пирог. Сёма, иди сюда, хватит прятаться.

Семён вошёл с таким видом, будто его вызвали к директору. Я отрезала всем по куску. Он с облегчением взялся за вилку. Мясо он так и не доел, но по его лицу было понятно, что вспоминать он будет именно его.

Мы просидели ещё два часа. Говорили о Стасе. Мария Васильевна рассказала, что в детстве он прятал таблетки от кашля под матрас, потому что считал, что настоящие мужчины не болеют. Я рассказала, как он в прошлом году приехал со смены, а потом час возился в темноте на кухне, чтобы я не проснулась. Мы не подружились. Скорее, мы обнаружили, что говорим об одном человеке и у каждой есть про него куски, которых нет у другой.

К четырём часам она засобиралась. Семён подал ей шубу так же, как принял.

— Мария Васильевна, — сказала я в прихожей. — Останьтесь до четверга. Он вернётся, и вы будете здесь. Я не хочу встречать его одна, мне нужно, чтобы вы тоже слышали, что он скажет.

Она посмотрела на меня долго и внимательно, как смотрят на текст, из которого вылезла непредвиденная ошибка.

— Я не навязываюсь.

— Вы не навязываетесь. Я прошу.

— У меня нет с собой вещей.

— Я дам халат.

— Я не сплю на чужих подушках.

— Привезёте свою. Сёма съездит.

Семён, услышав своё имя, вынырнул из-за спины жены.

— А я что? Я съезжу.

Мария Васильевна смерила нас обоих взглядом, потом сняла серьги, одну за другой, положила на полочку у зеркала и сказала, обращаясь к потолку:

— Пост, мясо, давление. И я ещё на подушке моей обязана спать. Ну хорошо.

Она ушла в комнату, а я осталась в прихожей. На полочке лежали её серьги, тяжёлые, с красными камнями, и я зачем-то аккуратно переложила их в вазочку для ключей.

Во вторник вечером я всё-таки дозвонилась до Стаса. Он говорил хрипло, устало, отвечал односложно. Я не стала спрашивать про таблетки по телефону. Сказала только: «Приезжай в четверг. Мама здесь». Он долго молчал, а потом спросил:

— Она тебе всё рассказала?

— Не всё. Остальное расскажешь ты.

— Хорошо, — сказал он. — Я боялся, что ты будешь смотреть на меня иначе.

— Буду. Но не так, как ты думаешь.

Среда

Утром в среду Семён привёз подушку в клетчатой наволочке, сумку с вещами и трёхлитровую банку солёных груздей. Банку он поставил на стол с таким видом, словно приносил документ, подтверждающий его право на жизнь. Мария Васильевна кивнула, и он, выпив чашку чая, поспешно уехал.

Я села за рукопись. Гидравлика шла плохо: я читала про напор в трубах и видела перед собой листок со схемой лекарств. Из кухни доносился шум. Я вышла и застала свекровь у открытого холодильника. На столе уже стояли майонез, колбаса, пачка сливочного масла и банка солёных огурцов.

— Что вы делаете?

— Смотрю, чем вы питаетесь. Это всё надо убрать. Соли здесь на полдня жизни.

— Мария Васильевна, это наш холодильник.

— Это холодильник моего сына, у которого давление.

— И моего мужа, которого я кормлю последние четыре года, и ни разу он не жаловался.

— Потому что он не жалуется. Он вообще ни на что не жалуется, он вам лапшу на уши вешает, — свекровь повысила голос. — Ты не видишь, что он серый ходит?

Я видела. Вот в чём была беда. Я видела и три недели не придавала значения, потому что у меня были сроки, правки, договор на новую книгу, и мне казалось, что серость от конторы. Я не хотела признавать, что смотрела мимо.

— Хорошо, — сказала я и села на табурет. — Давайте так. Вы не выбрасываете ничего без меня, а я не спорю с вами про каждую банку. Берём лист бумаги. Слева пишем, что можно, справа что нельзя. Я знаю, что в колбасе нитриты и соль, но я знаю и то, что он без колбасы не может прожить утро. Значит, надо искать замену. Телятину запечённую. Курицу варёную.

— Он курицу не ест.

— Съест. Если я сделаю с травами.

Мы просидели над листом полтора часа. Мария Васильевна диктовала. Я записывала, вычёркивала и спорила. Выяснилось, что она знает про соль больше меня: она прочитала про это всё, что смогла достать, и на каждый мой довод отвечала цитатой. Выяснилось и то, что у неё давно болят ноги, а ходить к нам она ездила специально пешком от остановки, чтобы не просить Семёна подвозить, потому что стеснялась.

— А на вопрос про вазу вы тоже отвечали не от души? — спросила я.

— Какая ваза?

— Императорская. Вы сказали, что на мужнины деньги.

Мария Васильевна смутилась.

— Это я от зависти. У меня такая была у мамы, ещё с войны. Разбилась при переезде. Я двадцать лет жалею.

Я встала, подошла к серванту, достала вазу и поставила её перед свекровью.

— Если будет повод, возьмёте себе. Я не шучу.

— Не говори глупостей. Бабушкина.

— Бабушки тоже умирают. Лучше, чтобы она была у человека, который знает ей цену.

Мария Васильевна взяла вазу двумя руками. Руки у неё не дрожали. Потом поставила обратно на сервант и сказала, не глядя на меня: «Пусть стоит. Я не за этим приехала».

Ночью я проснулась от тихого голоса из кухни. Дверь была приоткрыта, свет не горел. Свекровь сидела на табурете в халате, который я ей дала, с чёткой в руках, и вполголоса, почти шёпотом, называла имена: Евгений, Станислав, Сергей, Семён. Сергей был отцом Стаса. Я не стала включать свет. Постояла немного в коридоре, вернулась в кровать и лежала с открытыми глазами, пока за окном не посерело.

Четверг

В четверг в шесть вечера в замке повернулся ключ. Мы с Марией Васильевной сидели на кухне друг напротив друга, между нами стояла остывшая гречка, и за три дня я успела выучить, что она не терпит пенки на молоке, не любит, когда ей наливают чай до краёв, и зовёт Семёна «Сёмой» только дома. Стас вошёл в прихожую, замер, увидел два одинаковых лица, обращённых к нему, и поставил сумку на пол.

— Ну, — сказали мы обе, и я не уверена, кто начал первой, — когда ты идёшь к кардиологу?