— Век бы жила у вас! — сказала сноха, и Римма впервые за тридцать лет не накрыла на стол

В Кабардинке Римма Павловна выходила к морю в шесть утра, пока на пляже никого нет, кроме чаек и одинокого дяди Гены с металлоискателем. Она заходила по колено, умывала лицо солёной водой и стояла так минуты три. Это были единственные три минуты в сутки, которые принадлежали только ей.

Фото: Vihljun, Public domain, https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Gelendzhik_Bay.JPG

Тридцать один год Римма проработала в столовой санатория «Горное эхо» под Кисловодском, последние двенадцать — заведующей производством. Она кормила отдыхающих. По триста человек три раза в день, с диетическими столами, с особыми меню для диабетиков и с жалобами в книге отзывов на то, что кисель «не такой, как в детстве». Когда ей исполнилось пятьдесят семь, она написала заявление, и в тот же вечер Анатолий повёз её смотреть домик, который присмотрел для них через знакомого: две комнаты, веранда, шесть соток с виноградом, до моря десять минут пешком.

— Будем жить как люди, — сказал тогда Анатолий. — Ты хоть раз в жизни отдохнёшь.

Прошёл год. Отдохнуть пока получалось только в эти три минуты по колено в воде.

Суббота

Новость пришла в четверг по телефону. Звонил сын Коля, Николай, двадцать шесть лет, менеджер в автосалоне в Ставрополе.

— Мам, мы с Аришей приедем в субботу, на неделю. Ты же говорила, что отпуск у нас можно?

— Приезжайте, конечно, — ответила Римма и сразу полезла в морозилку считать, хватит ли курицы.

Арину она видела всего дважды. Худенькая, тихая, в очках, из Подмосковья, из Ступина. Коля познакомился с ней год назад, на дне рождения общего приятеля. На первой встрече Арина сказала «спасибо» четыре раза и убрала со стола за собой тарелку. На второй, на Колином дне рождения в кафе, она заснула прямо за столом, на плече у Коли, не дождавшись торта. Римма тогда посмотрела на это и сделала вывод: девочка слабая, ленивая, привыкла, что за неё всё сделают. А её Коленька и сам привык, чтобы за него всё делали.

Вечером в пятницу, когда Римма гладила простыни для гостевой комнаты, Анатолий вошёл на веранду с видом человека, который собирается сообщить хорошую новость.

— Римм, тут такое дело. Я с Колей разговаривал. Они не вдвоём едут.

— А с кем?

— С Аришиными родителями. Они всё равно на юг собирались, Коля сказал, я говорю: чего по гостиницам, у нас же место есть. Вася с Полиной хорошие, по голосу слышно.

Римма поставила утюг на подставку.

— Ты их по голосу слышал? Ты их хоть раз видел?

— Видел на фотографии. Нормальные люди.

— Анатолий, у нас две комнаты. В одной мы, в другой молодые. Куда ты их положишь?

— В нашу. А мы в беседке, там вагонка, там раскладушки. Погода тёплая, сентябрь.

Она хотела сказать, что в беседке по ночам уже плюс двенадцать и что у него поясница. Но Анатолий смотрел так весело, так по-мальчишески, что слова застряли. Тридцать пять лет она знала это выражение: так он смотрел, когда приносил домой чужую собаку, брошенный магнитофон, приблудного кота. Он был добрым человеком. Именно за это она его и любила, и именно из-за этого же умирала от усталости.

— Ты, значит, уже пригласил, — сказала она.

— Ну… да. Ты же не против?

— Я просто устала, Толя. Прямо до звона устала.

— Вот и отдохнёшь. Они же гости, они сами всё делают.

Римма ничего не ответила и пошла в магазин. Анатолий, как всегда, остался «отдыхать от магазинов».

Пока она тащила домой сумки с курицей, овощами и тремя килограммами муки на пироги, она думала не о гостях. Она думала, что за тридцать один год ни разу, ни одной недели не просидела за столом так, чтобы сначала не накормить остальных. И что даже сейчас, когда она наконец дома, на море, этот стол всё равно стоит и ждёт.

Печь пироги она села в одиннадцать вечера. В половине второго ночи тесто подошло, в три она вынула последний противень. Коля с Ариной пришли в начале пятого утра, гуляли по набережной, обоих качало от усталости. Римма услышала, как скрипнула дверь, и поджала губы: «Гулёны».

Гости

В семь утра хлопнули ворота. Римма спала два с половиной часа и всё равно встала, умылась, нацепила улыбку, как приклеивала за тридцать лет к лицу на раздаче.

Во дворе слышались голоса. Громкий женский: «Анатолий, какая у вас фазенда! А розы… Ну что за чудо!» Ей отвечал Анатолий, он показывал виноград, вёл экскурсию по дорожке между грядками так, как водил бы по Эрмитажу.

Римма посмотрела из окна. Стройная дама неопределённого возраста, в светлых брюках, с яркой помадой. И мужчина шестидесяти лет, пузатый, в шлёпанцах, шортах и рубашке с пальмами. «Курортник, — подумала Римма. — Из тех, кто весь отпуск проводит возле бара». Он, словно подслушав, достал из барсетки дорожный набор: фляжку и две стопки с гравировкой.

— За встречу!

— За знакомство! — воодушевился Анатолий.

Римма вышла на крыльцо.

— Доброе утро, гости дорогие. Толя, тебе нельзя на голодный желудок.

— Риммочка! — Дама вынеслась навстречу и обняла её так крепко, что Римма на секунду ощутила запах духов, табака и дороги. — Я Полина. Я ваша теща!

— Что вы говорите, — поперхнулась Римма.

— Ну не ваша, конечно, а Колина. Господи, мы вас разбудили! Идите досыпайте, мы тихо.

— Как добрались? — спросила Римма, потому что надо было что-то спросить. — Поездом ведь прямой, без пересадок.

— Да что вы, с этими ценами на поезд! Лучше на машине. Только меня в машине укачивает, я перед дорогой ничего не ем. Мы голодные как волки.

— Римма, не приставай с расспросами, — сказал Анатолий. — Люди с дороги. Накрывай, а мы в беседке посидим.

Она накрыла. Салаты, пироги с капустой и с картошкой, холодец, который Анатолий любил и поэтому делался раз в месяц, горячее в духовке. Полина вроде бы поднялась помочь, но Василий мягко удержал её за локоть: «Поля, смотри, какая лоза».

— Это я сам вырастил, — гордо сказал Анатолий.

— А у нас в Подмосковье участок… — начал Василий. Римма уже ушла за тарелками и дальше не слышала.

За столом Полина и Василий говорили без остановки. Хвалили пироги, хвалили холодец, хвалили виноград. Полина восторгалась: «Как на свадьбу приготовились!» и каждые пять минут повторяла, что Арина про свекровь рассказывает только хорошее: «Не свекровь, а золото». Римма встала за солью. Села. Встала за салфетками. Села. Встала снова: горячее.

Арина вышла к столу ближе к девяти, в мятой футболке, с отпечатком подушки на щеке.

— Доброе утро! Мамуль, папуль! — Она обняла обоих сразу. Потом села напротив Риммы и вдруг сказала: — А соли что-то не хватает. Передайте огурчик, пожалуйста.

Римма посмотрела на неё и подумала то, что думала давно: с этой девочкой Коле будет тяжело. Ни стол накрыть, ни вовремя встать. Не хватало, чтобы ещё забеременела раньше времени.

— Сватья, а чего ты не весёлая? — Василий поднёс ей рюмку. — Давай с нами!

— Я посуду отнесу, — сказала Римма и ушла в дом.

— Да сиди, потом! — крикнула Полина ей вслед.

Римма знала этих «сиди, потом». Просидят до вечера, а посуда потом «сама» вымоется и «сама» по шкафам разложится.

После обеда, в самую жару, гости ушли отдыхать. Римма открыла дверь своей спальни и увидела на кровати открытый чемодан. На подушке лежала кружевная ночная рубашка. На тумбочке стояла бутылочка с каплями от давления и толстый том Дарьи Донцовой.

— Толя!

Анатолий пришёл, слегка покачиваясь.

— Это что?

— У Васи спина, ему нужна ортопедическая койка. Ну а у нас матрас хороший, Рим, мы же договаривались, мы в беседке…

— Мы ни о чём не договаривались. Ты договорился.

— Римм, ну что ты. Люди приехали издалека.

Она не ответила. Взяла из шкафа плед, подушку, ушла в беседку и закрыла за собой дверь на крючок. Легла на раскладушку и смотрела на деревянный потолок, на ласточкино гнездо в углу, пока слёзы не высохли сами. Ей хотелось не скандала. Ей хотелось, чтобы хоть кто-нибудь спросил: «Римма, а ты-то как?»

Ночь

На вторую ночь она не спала совсем. Беседка оказалась холодной, ломило поясницу, а главное, стоял над душой этот бесконечный праздник. Во дворе допоздна смеялись. Анатолий, которому врач запретил пить, сидел со сватом до одиннадцати, потом заплетающимся языком объяснял, как правильно обрезать виноград.

В половине третьей ночи она накинула кофту и пошла на море. Дорога от калитки до пляжа шла между заборами, за которыми лаяли собаки, мимо магазина «Продукты 24», мимо детской площадки с одной сломанной качелей.

На пляже, на брошенной лодке, сидел Василий. В своей рубашке с пальмами, но без шлёпанцев, босой. Сидел очень прямо, положив руку на грудь.

— А, хозяйка, — сказал он негромко. — Не спится?

— Вам тоже, смотрю.

— Мне теперь вообще плохо спится. После апреля.

— А что в апреле?

— Инфаркт, — сказал Василий так буднично, словно говорил про смену шин. — Двадцать девять дней в Склифе. Потом реабилитация. Врач сказал: на море, на воздух, хоть недельку. Дочка нас и привезла. Мы хотели комнату снять на неделю. У нас пенсия, я двадцать шесть лет в рейсах отъездил, у Полины ревматизм. А Арина говорит: нет, поживёте у Колиных, они хорошие, они позвали. Это вы? Вы позвали?

Римма молчала. Она думала про фляжку, про пальмы на рубашке. Про то, что подумала с первого взгляда.

— Нет, — сказала она. — Меня не спрашивали. Позвал Анатолий.

Василий кивнул.

— Я так и понял. Смотрю, вы как ёж. Всё правильно делаете, всё накрываете, а глаза… — Он замолчал. — Полина же не понимает. Она всю жизнь в регистратуре сидела, к ней люди всю жизнь только с претензиями. Она, когда попадает туда, где ей рады, не может остановиться, всё делится, всё восхищается, как ребёнок. Вы уж не сердитесь. Она не нарочно.

— В барсетке-то у вас что?

— Фляжка. Там чай с чабрецом, — смущённо усмехнулся Василий. — Мне же нельзя. А с рюмкой в руке я выгляжу как нормальный мужик, не как инвалид. Анатолий ваш, он же мне свою настойку подливал, я ему не говорил. Всю ночь потом в кусты выливал, простите.

Римма хмыкнула. Потом, неожиданно для себя, засмеялась. Смеялась до слёз, вытирая лицо рукавом кофты. Василий тихо подхватил.

— Всю жизнь вам доказывали, что вы курортник, да? — спросил он наконец.

— Как вы поняли?

— Я шофёр. Я по лицам людей на дальних парковках определяю, кто с ночи, а кто без сна.

Они сидели молча. Прибой шуршал по гальке. Римма вдруг сказала то, чего не говорила никому, даже Анатолию:

— Я тридцать лет кормила людей. Они приезжали отдыхать, а я стояла у плиты. Я думала: вот выйду на пенсию, сяду на море, и будет тишина. А тишины нет. Потому что я всё равно кормлю. Сама себя на это посадила.

— Так перестаньте, — просто сказал Василий.

— Как это перестать?

— Сказать. Вы же командир. У вас в столовой, наверное, слово было закон. Вот скажите здесь.

— Это же гости. Неудобно.

— А с голоду мы не умрём. А если вас не будет, умрём все, да? — Василий неожиданно подмигнул. — Я вот лежал в палате, думал: никто за меня не заступится, если сам не скажу. И сказал медсестре, что мне нужна вторая подушка. Дали.

Утро

В семь утра Римма вышла во двор. Во дворе уже сидели Анатолий с похмельным лицом и Полина в халате, они разглядывали розы. Арина в шортах и майке мыла у колонки миски из-под винограда. Коля спал.

— Я скажу вам несколько вещей, — сказала Римма. Голос у неё не дрожал, и она сама этому удивилась. — Завтрак у нас в девять, я сделаю. Обед и ужин готовим по очереди: сегодня Полина с Ариной, завтра Анатолий и Коля, послезавтра я. Я свою неделю отдыхаю.

— Римма, ты что… — начал Анатолий.

— Я не закончила, Толя. Спальню я возвращаю себе. Гости остаются в гостевой комнате, а вы с Колей переезжаете в беседку. И с настойкой всё, кончилось. У Василия, между прочим, был инфаркт, а ты ему подливаешь.

Анатолий открыл рот и закрыл. Полина вдруг тихо села на скамейку и приложила ладонь к губам.

— Господи, — сказала она. — Я же правда ни разу не спросила, чем вам помочь. Я думала, вы любите хозяйничать. У вас такой стол… Арина говорила, свекровь у нас кулинарка, вот я и решила, что вам приятно.

— Приятно, — сказала Римма. — Но не на всех и не каждый день.

Арина вытерла руки о шорты и подошла.

— Римма Павловна, простите. Это я виновата. Надо было вам позвонить заранее, а не Анатолию Сергеевичу. Я просто думала, что папе нужно море, а я смены три месяца подряд беру, чтобы скопить на отпуск, и совсем не соображала.

— Какие смены?

— Я медсестра в реанимации, — Арина смутилась. — Ночные в основном. В субботу мы с Колей приехали с ночной, я сутки отработала и всю дорогу не спала. Вот я и заснула, когда вы звали завтракать. Я не ленивая, правда.

Римма почувствовала, что краснеет. Три дня назад, думая о ней «ленивая, нерасторопная», она смотрела на женщину, которая вытаскивала людей с того света.

— А соли вам не хватало, потому что у меня на работе соль на кухне вообще не положено, — добавила Арина тихо, — а у вас пирожки такие, что я всё равно хотела добавки.

Полина вдруг рассмеялась и, обернувшись к дочери, сказала:

— Вот про что она говорила! Как хорошо у вас! Как на курорте! Век бы жила!

Она говорила это всем. Забору, винограду, миске в руках дочери. Римма вдруг подумала: когда она в последний раз вот так восхищалась чем-то вслух? Много лет назад, пожалуй, в самом начале брака, когда они ездили на Селигер.

— Я пошла на море, — сказала Римма. — Меня не ждать до обеда.

Она зашла в воду по колено. Постояла. Потом, не раздеваясь, по пояс, потом поплыла, прямо в платье, как плавала в девятнадцать лет в Анапе.

Когда вернулась на берег, мокрая, холодная и странно лёгкая, на камне сидела Полина с подносом. На подносе стояла чашка кофе и тарелка с яичницей, подгоревшей по краям.

— Я не умею готовить, — призналась Полина. — Тридцать лет Василий готовит, а я мою посуду. Но яичницу осилила. Вы… вы только не обижайтесь, если невкусно.

Римма взяла тарелку. Яичница была пересолена и местами чёрная. Она съела её до последней крошки, сидя на мокрой гальке в мокром платье.

— Невкусно, — сказала она. — Но я такой завтрак в жизни не ела. Потому что ела, не готовя.

Полина рассмеялась. Римма тоже.

К полудню сын проснулся и выяснил, что его перевели в беседку. Анатолий ворчал, но вынес из дома две подушки. Арина с отцом ушли на ближний пляж, Василий в рубашке с пальмами шёл по гальке, придерживая ладонью грудь, и каждые сто метров останавливался.

Коля нашёл её после обеда на дальнем конце пляжа, у волнореза. Он принёс два мороженых и протянул одно ей, как делал в пятнадцать лет, когда провинился.

— Мам, я должен был позвонить сам. Папа сказал, что ты согласна.

— Папа сказал. А ты не проверил.

— Не проверил, — честно ответил Коля. — Я привык, что у тебя всегда всё готово. Приезжаю, а на столе пирожки. Я даже не думал, что ты можешь не хотеть.

— Я сама тебя так приучила, — сказала Римма. — Двадцать шесть лет приучала. Вот теперь и разучивать нам обоим.

Коля помолчал, ковыряя палочку от мороженого.

— Арина про тебя правда хорошо говорит. Она говорит, ты единственная, кто на нашей помолвке не спросил, когда внуки.

— Я думала, она слабая, — призналась Римма. — Ленивая даже. Мне стыдно.

— Она сутки на ногах стоит, мам. Я однажды её с работы встретил, у неё руки тряслись. Она хирургическую сестру замещала, у них там троих не хватало.

— Что же ты мне раньше не рассказал?

— А ты бы послушала? — Коля поднял глаза. — Ты, когда решишь про человека, не меняешь.

Римма хотела возразить и не смогла. Это была правда, из тех, что слышишь от сына раз в жизни.

Вечером, когда все разошлись, к ней на веранду присел Анатолий, осторожно, будто боялся спугнуть.

— Ты на меня сердишься.

— Сержусь.

— Я думал, тебе скучно. Ты весь год ходишь по дому, как будто ищешь что-то. Хотел, чтобы шумно было, чтобы народ.

— Толя. Я тридцать лет жила в шуме. Мне нужна была тишина, а не народ.

— Я не понял.

— Я знаю. Я тебе не сказала.

Анатолий вздохнул, взял её руку в свою, шершавую, пахнущую виноградным листом.

— Тогда давай договоримся. Ты говоришь, а я слушаю. Если не понял, переспрашиваю. Как на работе.

— На какой работе? Ты на ТЭЦ двадцать лет только кивал.

— Ну вот, — засмеялся он. — Значит, учиться придётся.

Когда Анатолий ушёл, Римма осталась на веранде и считала, сколько дней осталось. Неделя. Если Коля с Ариной останутся ещё на неделю, получится, что она будет хозяйкой этого двора до октября. Хочет ли она этого? Она не знала. Знала только, что дочь Полины не ленивая, а замученная, что Анатолий не злодей, а мальчишка, что она, Римма, весь год жалела себя и никому ни разу не сказала вслух, как ей тяжело.

Арина вышла на веранду с двумя чашками чая и села рядом.

— Можно я посижу? Вы не думайте, я не из вежливости. Мне правда нравится с вами молчать.

— Посиди, — сказала Римма.

Они сидели, пока не стемнело. Где-то далеко в беседке Анатолий бубнил Коле про обрезку лозы, на кухне Полина гремела посудой и пела что-то из Пугачёвой.

— Римма Павловна, — сказала Арина, глядя в чашку. — Мы с Колей хотим расписаться в ноябре. Тихо, в ЗАГСе. Вы не против?

Римма долго молчала.

— Я подумаю, — ответила она наконец. — Но приезжайте на следующий год. Только заранее, и без сюрпризов.

— Заранее, — серьёзно кивнула Арина. — Обещаю.

Римма допила чай, встала и впервые за тридцать один год ушла с веранды, не убрав со стола.