— Может, хотя бы тарелки за собой помоешь, принцесса? — спросила Арина, когда родня заявилась на Новый год

Арина отработала декабрь так, как умеют только фельдшеры скорой помощи: сутки через двое, потом из-за гриппа сутки через одни, потом две подмены подряд за заболевших коллег. К тридцатому числу она перестала различать, какой сегодня день недели, и узнавала дом только по запаху: у них пахло кофе и мандаринами, а у неё на подстанции хлоркой и сырой формой.

Фото: -5Nap-, CC BY 2.0, https://www.flickr.com/photos/27986778@N05/8192786616

Тридцать первого и первого января у неё впервые за пять лет оказались выходные. Она получила график ещё в ноябре и с тех пор носила эту новость в себе, как носят в кармане тёплый камень. Никаких гостей, никакой готовки на двенадцать человек, никаких разговоров о том, у кого что болит. Диван, тёплый плед, фильм, который она уже видела десять раз, и муж рядом.

— Давай вдвоём, — попросила она Сергея в середине декабря. — Я не прошу ничего особенного. Я просто хочу, чтобы никого не было.

Сергей долго смотрел в окно. На улице шёл снег, красноярский, плотный, мелкий, такой, который не кружится, а ложится сразу и надолго. Он работал инженером на теплоэлектроцентрали, привык к смене, к графикам и к тому, что люди редко говорят то, что на самом деле думают.

— Хорошо, — сказал он. — Только без друзей, да? Совсем?

— Совсем. Мы потом всех позовём, в январе.

Он кивнул, и ей показалось, что кивнул слишком быстро, как будто ждал чего-то другого. Но она не стала выяснять. У неё не было сил на выяснения.

Звонок в дверь

Тридцать первого числа она встала в десять, сварила кофе, включила на кухне радио. В три часа дня поспала ещё немного. К семи вечера успела принять душ, натереть кожу кремом, который покупала себе раз в год, и приготовить три салата в маленьких мисках: оливье из того, что нашлось в холодильнике, сельдь под шубой на двоих и мандариновый, с сыром, чтобы не было совсем уж постно. Купила бутылку полусухого. Сергей достал из шкафа фужеры.

В четверть девятого раздался звонок в дверь.

— Кто это? — спросила Арина из кухни.

— Не знаю, — ответил Сергей. Голос у него был странный, как у человека, который сначала сказал правду, а потом задумался, правда ли это.

Она услышала, как щёлкнул замок, и в прихожей разом стало шумно, как на вокзале.

— С наступающим! — это была золовка Маша, звонкая, румяная с мороза. — Мы без предупреждения, как снег на голову!

— С Новым годом, с новым счастьем! — Иван Васильевич, свёкор, говорил гулко, но Арина отметила, что на втором слове у него сбилось дыхание.

— Здравствуйте, здравствуйте, — Клара Тимофеевна уже распутывала шарф. — Серёжа, помоги мне с шубой. Ариша, ты чего стоишь? Не рада, что ли?

Арина вышла в прихожую. На ней были домашние штаны и свитер с растянутым воротом, волосы собраны в хвост. В прихожей стояли три пары сапог, тёмных, мокрых, и на коврике у входа росла лужа талой воды.

— Здравствуйте, — сказала она. — Мы вас не ждали.

— А мы решили сюрприз устроить! — Клара Тимофеевна сунула ей пакет. — Тут морепродукты, зелень, перепелиные яйца для салатов. Ты же знаешь, как я люблю, чтобы стол был настоящий. Серёжа сказал, что у вас сейчас всё скромно, так мы подумали: нечего вам вдвоём, как сиротам. Мы же одна семья.

— Сережа? — тихо спросила Арина.

— Я не знал, — так же тихо ответил он. — Мама днём звонила, спрашивала, чем мы заняты. Я сказал, что дома.

— Ты сказал, что дома, и она села на электричку?

— Я не думал, что она...

Он замолчал. Клара Тимофеевна уже вошла на кухню, поставила пакеты на стол и принялась рассматривать миски с салатами.

— Скромненько, — вынесла она вердикт. — Ничего, мы быстро поправим. Иван, неси сумку в комнату, а то поставил посреди прохода.

Арина заметила, что Иван Васильевич не понёс сумку. Он стоял в прихожей, держась одной рукой за косяк, и тяжело дышал, как дышат люди, поднявшиеся не на пятый этаж, а на десятый. Они жили без лифта: в их доме лифт сломался ещё в ноябре и до сих пор ждал ремонта. Пятый этаж по крутым ступеням.

— Иван Васильевич, вы как? Присядьте, — сказала она.

— Да ничего, Ариша. Годы. — Он улыбнулся, и она увидела, что губы у него темноватые, с синеватым оттенком, какого не бывает у людей, просто замёрзших на морозе. Замёрзшие бледнеют, а не синеют.

Профессиональная часть её мозга отметила это сама, без её участия, как кнопка записи. Она не любила, когда это включалось дома.

Салаты

В половине девятого Арина стояла у стола в фартуке с чужой кулинарной книгой в руках. Клара Тимофеевна сидела на диванчике у окна и руководила.

— Яйца режь помельче. Нет, ещё мельче. Господи, Ариша, ты ножом как лопатой машешь. Я всегда режу кубиком, тогда салат нарядный. Ох, спина... Опять заныла.

— Мам, ляг, — сказал Сергей.

— Я лягу, а кто готовить будет?

— Я, — ответила Арина.

Она нарезала креветки, шинковала укроп, резала перепелиные яйца, которые лопались под ножом и разлетались по доске. Палец она всё-таки задела: тонкая красная полоска набухла сразу, и Арина по привычке прижала его салфеткой, отметив про себя, что рана небольшая и швы не нужны.

Маша сидела за столом и смотрела в телефон.

— Маш, почисть лук, — попросила Арина.

— Не могу. У меня тушь потечёт, а завтра свидание.

— Тогда яйца почисти.

— Ногти. Я их три дня назад делала, у меня запись на пятое число к мастеру, если сломаю, всё пропало.

— Что ты тогда можешь?

— Могу накрыть на стол.

— Там накрыто.

— Приборов не хватает. И тарелок. Вас же двое, а нас пятеро.

— Нас будет шестеро, — сказала Арина. — Я позвала маму.

Сергей замер с полотенцем в руках.

— Ты позвала Катерину Дмитриевну? Сейчас?

— А что? Ты же сказал, что семью не выгонишь. Я свою тоже не оставлю одну в новогоднюю ночь.

Сергей с тёщей ладил, мягко говоря, непросто. Катерина Дмитриевна, шестидесятилетний главный бухгалтер на пенсии, отличалась прямотой, от которой в разговоре порой становилось холодно. Но сейчас он только вздохнул и отвернулся к окну.

Арина набрала мать и вышла в коридор.

— Мам, приезжай. Нет, не вечером перед телевизором. Приезжай сейчас. У нас гости.

— Какие гости? Ты же говорила, что вдвоём.

— Приезжай, мам, пожалуйста. Мне надо, чтобы был кто-то мой.

В трубке повисла пауза, потом Катерина Дмитриевна сказала своим обычным ровным голосом:

— Хорошо. Я салат возьму. С крабовыми палочками, он у меня получился. Ничего не говори мужу про то, что я его не люблю, я не собираюсь это показывать.

— Не скажу.

Арина вернулась на кухню. К десяти часам стол был накрыт. Клара Тимофеевна, наконец поднявшись с дивана, расставила тарелки так, как считала нужным, переставив половину того, что сделала Арина. Иван Васильевич сидел во главе стола, не снимая пиджака. Он ничего не ел. Арина видела, что он берёт вилку, подносит её ко рту и опускает обратно. На его лодыжках над краем домашних тапок, которые ему дала Клара, заметно проступал отёк: кожа натянулась, глянцевая, и след от носка врезался в неё, как верёвка.

Сердце её сжалось. Не от страха, от узнавания.

Без пяти двенадцать

Катерина Дмитриевна приехала в десять минут одиннадцатого с коробкой конфет и кастрюлькой салата, закутанной в полотенце. Она поздоровалась с каждым за руку, отдельно и вежливо, как на деловой встрече, и села рядом с Ариной.

— Что у вас тут? — спросила она тихо, по-своему оценив обстановку. — Ты на себя не похожа.

— Устала.

— Нет. Ты не просто устала, ты злишься.

— Немного.

— Правильно. Только не при них.

Клара Тимофеевна, заметив прибывшую гостью, оживилась, перебралась на другой конец стола и стала расспрашивать Катерину Дмитриевну о здоровье, давлении, о том, кто как справляется с коммунальными платежами. Та отвечала сухо и кратко, и Арина впервые за вечер почувствовала, что может отпустить плечи.

Без десяти двенадцать она встала, чтобы налить воды Ивану Васильевичу, который попросил стакан и уже минуты три ждал. Подав ему воду, она присела рядом и, как будто невзначай, взяла его за запястье.

— Ариша, ты чего?

— Руки у вас холодные, — сказала она. — Дайте погрею.

Он не стал возражать. Пульс под её пальцами был частый, неровный, с провалами. Она считала секунды по часам на стене. За минуту вышло сто десять. Слишком много для человека, который сидит в кресле и не ест.

— Иван Васильевич, — сказала она очень ровно, — у вас дома есть тонометр?

— Есть. Сын на день рождения подарил.

— Вы давно ходили к врачу?

Он не ответил. Посмотрел на жену, на дочь, на сына, и она увидела, как они все втроём одновременно стали смотреть в сторону. Маша уставилась в телефон, Клара Тимофеевна потянулась поправить скатерть, Сергей начал разливать шампанское с таким усердием, будто это была его работа.

— Давайте за старый год, — громко сказал он. — Двенадцать без пяти.

Арина встала. Курантов она не слушала. Слышала только, как бьётся в ушах кровь, и как за соседской стеной кто-то кричит «ура». Когда Спасская башня отзвенела, все обнялись, чокнулись, поздравили друг друга, и Иван Васильевич, обняв её, шепнул на ухо:

— Не надо, Аришенька. Не сегодня. Пожалуйста.

Она поняла, что он знает о том, что она знает. И что знают все остальные.

Тарелки

К половине первого ночи стол превратился в поле боя. Иван Васильевич ушёл полежать в комнате. Катерина Дмитриевна и Клара Тимофеевна, к удивлению Арины, сидели на кухне над одним фотоальбомом и вполголоса вспоминали, у кого какие были свекрови. Сергей вынес мусор. Арина стояла у раковины и мыла бокалы.

Маша вошла на кухню, поставила в раковину две тарелки и поверх них положила телефон.

— Слушай, а есть что-нибудь сладкое? Я бы чаю выпила.

Арина выключила воду.

— Маш. Мы с шести часов вечера на ногах. Я ни разу не присела. Ты за весь вечер не взяла в руки ни ножа, ни полотенца. Может, хотя бы тарелки за собой помоешь, принцесса?

Маша вспыхнула, как будто её ударили.

— Ты чего? Мы тебе продукты привезли!

— Вы привезли продукты, потому что мама решила, что нам нечего есть. Мы договорились встречать вдвоём. Я просила об этом одну вещь за пять лет.

— А ты думаешь, мы просто так приехали? — голос Маши сорвался на высокую, дрожащую ноту. — Ты вообще ничего не понимаешь! Ты на скорой работаешь, а не видишь, что у тебя перед носом! Папа, между прочим...

— Маша!

Сергей стоял в дверях кухни. В руках у него был пустой пакет, и он сжимал его так, что пластик хрустел.

— Не надо.

— Что не надо? — Маша повернулась к брату, и по её щекам уже текла тушь, та самая, которую она так берегла. — Ты обещал, что скажешь ей сам. Прошёл месяц! У папы фракция выброса двадцать восемь процентов, ему операцию на январь назначили, а ты ей даже не рассказал, и теперь она на меня кричит из-за тарелок!

На кухне наступила тишина. Катерина Дмитриевна и Клара Тимофеевна, сидевшие над альбомом, замерли.

— Двадцать восемь, — повторила Арина. — Когда?

— Четырнадцатого ноября, — ответил Сергей. — Он ходил на обследование. У него давно были отёки, одышка, он думал, что простуда. Потом ему сказали, что сердце. Нужно стентирование и, возможно, клапан. Очередь в центре кардиохирургии на шестнадцатое января.

— Ты знал полтора месяца.

— Я знал.

— Я каждый день разговаривала с тобой. Каждый день, Серёжа. Я приходила с работы, мы ужинали, я рассказывала про вызовы. И ты ни разу...

— Он взял с меня слово, — сказал Сергей. — Отец. Он сказал: не говори Арине, она будет считать каждый его вздох, она приедет с аппаратом и с тонометром, и мы вместо жизни начнём лечиться. Я пообещал. А потом уже не знал, как сказать.

— Дурак, — тихо сказала Арина. Она не кричала. Это было хуже. — Ты просто дурак.

Она вытерла руки полотенцем, прошла мимо него в прихожую, открыла шкаф и достала с верхней полки рюкзак. Рабочий. В нём лежали пульсоксиметр, тонометр, фонендоскоп, пара ампул, которые она по инструкции не должна была держать дома, но держала.

Что она сказала

Иван Васильевич лежал в спальне на подушках, полусидя, как лежат люди, которым тяжело лежать плашмя. Увидев рюкзак, он вздохнул.

— Ну вот. Я же говорил.

— Вы говорили, а я пришла, — ответила Арина, садясь на край кровати. — Дайте палец.

Сатурация вышла девяносто один. Давление сто на шестьдесят, пульс сто пять. Она послушала лёгкие: мелкие влажные хрипы внизу, с двух сторон, не страшные, но уже заметные. Отёки до середины голени.

— Где у вас лекарства?

— У Клавы в сумке.

— Что вы сегодня принимали?

Он назвал. Диуретик он пропустил, потому что не хотел бегать в туалет в чужом доме, у родных, при всех. Арина закрыла глаза на секунду.

— Иван Васильевич, я сейчас скажу вам то, что обычно говорю родственникам пациентов, только вам лучше услышать от меня. Вы не умираете сегодня ночью. Вы не в критическом состоянии. Но вы в плохом состоянии. Если вы будете терпеть, молчать и пропускать таблетки, то до шестнадцатого января можете не дожить. Не от самого сердца, а от осложнения, которое можно было бы предотвратить.

— Страшно звучит.

— Должно. Я вам не вру. — Она достала из рюкзака блистер и вытолкнула таблетку. — Пейте. Сейчас. Потом ляжете повыше, и мы будем следить за дыханием каждые два часа. Если сатурация упадёт ниже восьмидесяти девяти, вызываем бригаду. Это не обсуждается. Хорошо?

— Я не хотел портить праздник.

— Вы его не испортили, — сказала она. — Его испортили те, кто решил, что я не вынесу правды.

В дверях стоял Сергей. Он ничего не говорил. Она не оборачивалась.

— Тебе придётся поехать с ним в центр, когда назначат дату, — сказала она, не глядя на мужа. — Я сделаю так, чтобы его положили раньше. Позвоню знакомому кардиологу. Но ты будешь рядом. Каждый день.

— Хорошо.

— И тарелки ты сегодня моешь сам. Все.

— Хорошо.

Он вышел. Было слышно, как в кухне он включил воду. Клара Тимофеевна что-то говорила Катерине Дмитриевне вполголоса и всхлипывала.

Первое января

Арина просидела у кровати свёкра до половины шестого утра. Дважды измеряла сатурацию: девяносто два, потом девяносто три. Один раз Иван Васильевич заснул, и она долго слушала его дыхание, ровное, с лёгким свистом на выдохе. Маша в какой-то момент пришла, села на пол у стены и тоже слушала. Они не разговаривали.

Около четырёх на кухне, которую Арина теперь видела из коридора, Катерина Дмитриевна сидела напротив Клары Тимофеевны и держала её за руку. Арина никогда не видела, чтобы мать держала кого-то за руку. Она тихо прошла мимо и не стала мешать.

Под утро Иван Васильевич проснулся, открыл глаза и, не поворачивая головы, сказал:

— Ариша.

— Я здесь.

— Скажи честно. Сколько у меня?

Она ответила не сразу. Прежде чем отвечать, она вспомнила все те разы, когда говорила родственникам «будем надеяться» и «всё возможно», зная, что не стоит. Врать она умела. Но сегодня она решила не врать.

— Не знаю, — сказала она. — Если сделать операцию вовремя, годы. Если нет, то месяцы. Но решаете не вы один и не я. Решает ваш врач и ваша готовность лечиться, а не терпеть.

— А ты на меня не обижаешься, что мы приехали?

Арина посмотрела на него. На тонкие руки поверх одеяла, на проступающие вены, на золотое обручальное кольцо, которое стало ему великовато и держалось на пальце на нитке.

— Обижаюсь, — сказала она. — Не на то, что приехали. А на то, что не сказали раньше. Но я не уверена, что смогла бы сразу услышать. Я как раз хотела, чтобы никого не было. Я хотела тишины. Я бы никого не пустила.

— Мы знали, — тихо ответил он. — Поэтому и приехали без звонка.

Она хотела что-то возразить, но не нашла что.

В восемь утра, когда за окном ещё не рассвело, Арина вышла на кухню. Сергей спал, уронив голову на сложенные руки, рядом с горой вымытых тарелок. Она накинула на него плед, налила себе чаю и открыла коробку, оставшуюся на столе. Пирожки с капустой лежали ровными рядами, остывшие. Клара Тимофеевна всё-таки привезла их.

Арина взяла один, откусила. Тесто было немного суховатым, но начинка вышла сочной и солоноватой, как у её бабушки.

— Вкусно, — сказала она в пустоту.

Она ела пирожок и думала о том, что скажет Сергею, когда он проснётся. Простит ли она его, она не знала. Но знала, что до шестнадцатого января ей предстоит позвонить трём людям, договориться с одной больницей и подготовить к дороге человека, которого она почти не знала, а теперь знала слишком хорошо. А тишина, которую она так хотела, подождёт. В их квартире теперь было не тихо, но она впервые за много недель не чувствовала себя одинокой.