— Может, вам и за чайный пакетик заплатить? — возмутилась золовка, переступив порог

В Новосибирске в середине декабря темнеет в пять, и к этому часу на подоконнике у Веры обычно стояла чашка остывшего кофе, а на экране ноутбука висела таблица. Вера руководила отделом логистики в оптовой компании, которая возила строительные материалы по всему Сибирскому округу. Двадцать три грузовика, шесть складов, график поставок, который менялся каждые три часа из-за погоды, поломок и водителей, не вышедших на смену. Она умела за пять минут выстроить маршрут из одиннадцати точек так, чтобы никто не стоял в простое. На работе её слушались. Дома получалось хуже.

Фото: Novosibirsk travel on Al-Ashraf, CC BY-SA, https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Novosibirsk_skyline_in_winter.jpg

В ту субботу она в одиннадцатый раз за неделю открыла файл «НГ-2027». Это была таблица, которую она завела две недели назад, после того как они с мужем в очередной раз заговорили о новогодних праздниках и опять не договорились. Колонки: «Кто», «Что везёт», «Во сколько приезжает», «Особые условия». Строки: свекровь Татьяна Николаевна, сестра мужа Виктория с мужем Робертом и дочерью Софьей, мать самой Веры, Вера и Эдуард.

Последние два года новогоднюю ночь семья встречала в коттедже на турбазе под Бердском, в сосновом бору. Дом арендовали Вера с Эдуардом. Шашлыки жарили на улице, в бане парились мужчины, женщины накрывали на стол. Всем нравилось. Свекровь называла это «настоящим праздником». Виктория в первый год визжала от восторга в сугробе. Но к концу второго года Вера поняла, что устала. Не от денег, их хватало. Устала от того, что праздник был организован одним человеком, и этим человеком была она. Она заказывала дом, договаривалась с поварами насчёт мангала, составляла меню, развозила по комнатам гостей, считала, сколько нужно ёлочных игрушек, нужны ли свечи и кто с кем не должен сидеть рядом. Все приезжали, радовались и уезжали. Вера в январе ложилась на неделю в постель с мигренью.

В этом году она хотела другого. Не скандала, не отказа, а просто другой схемы. Новый год у них дома, в трёхкомнатной квартире на Красном проспекте, каждый берёт на себя свой участок. Как на работе, где она делила большие задачи на малые и раздавала людям. Ей казалось, что это очень просто. Таблица почти готова.

Эдуард спал на диване в гостиной с раскрытой книгой на груди. Ему было сорок три, он работал инженером-проектировщиком в бюро, которое занималось пролётными строениями автомобильных мостов. Спокойный, крупный, с седеющей щетиной, он умел не терять присутствия духа, когда на объекте лопалась труба или у бригады срывался срок. Но дома у него была странная особенность, которую Вера заметила на второй год брака и с тех пор не могла не замечать. Телефон он держал рядом всегда. На ночной тумбочке, на краю ванны, на кухонном столе, экраном вверх. Не выключал звук даже на совещаниях. И если телефон звонил, а это была мать или сестра, он вставал и шёл отвечать, что бы ни происходило: в театре, на дне рождения друга, ночью.

Сегодня телефон зазвонил в двенадцать. Эдуард проснулся мгновенно.

— Да, мам. Что? Нет, не надо ничего резать, оставь, я приеду, посмотрю. Двадцать минут.

— Что-то случилось? — спросила Вера.

— Мама, вытяжка шумит. Говорит, как самолёт.

— Эд, вытяжка, это не срочно.

— Я быстро. — Он уже искал ключи.

Вера хотела что-то сказать, но промолчала. Она слышала в голове тот самый абзац, который произносила про себя уже год: «Он не может не ехать, и дело не в маме». Она никому этого не говорила, потому что не знала, что за этим стоит. Знала только, что эта привычка не про вытяжку.

Муж ушёл. Вера положила ладонь на таблицу, закрыла ноутбук и пошла ставить чайник.

Золовка

В половине первого раздался звонок в дверь, настойчивый и короткий. Вера открыла. На пороге стояла Виктория в короткой дублёнке, с красным от мороза носом и огромным пакетом.

— Привет! Эдик дома? Мне миксер нужен, твой, с насадками, у меня сломался. И Соньке надо учебник по литературе отдать, она у вас забыла.

— Эдик у мамы. Проходи, Вика.

— У мамы? Опять? — Виктория расстегнула дублёнку, не снимая ботинок. — Ну это святое. Вер, у тебя чай есть? Продрогла, как собака.

Вера поставила чашки и заварила чай. Виктория прошла в гостиную и по привычке села на то место, где только что спал Эдуард. Перед ней на журнальном столике лежал раскрытый ноутбук: Вера не закрыла крышку до конца.

— Что это у вас? — Виктория потянулась к экрану.

— Вика, подожди, это...

Поздно. Золовка уже читала. Вера ещё секунду думала, как лучше сказать, но передумала.

— Это план на Новый год. Я хотела обсудить с вами всеми, когда соберёмся. В этом году мы решили встречать дома, без турбазы.

— Дома? — Виктория подняла глаза. — А почему не на турбазе?

— Потому что я устала, — просто сказала Вера. — Каждый год всё организую я, и мне хочется, чтобы в этом году каждый был за что-то отвечал. Вот я и расписала. Мама Эдуарда делает салаты и холодец, моя мама пирог. Роберт привозит мясо и вино, ты с Соней отвечаешь за десерт и чай. Я беру горячее и закуски. Эдик ёлку и музыку. Ничего сложного.

Виктория смотрела на экран.

— «Чай, три вида, листовой или пакетики». Это ты про меня?

— Просто чай к столу. Купи по дороге, возьми, какой любишь.

— Купи по дороге, — повторила Виктория. Лицо у неё медленно меняло цвет. — Вер, ты в своём уме? Чай к Новому году покупать самим?

— Вика, это же чай, не дом на турбазе. Я просто...

— Может, вам ещё и за чайный пакетик заплатить? — резко сказала Виктория. Она встала. — Жируете, а для родни такой мелочи жалко! У вас трёшка в центре, две машины, а мы должны за чаем в магазин бегать? Нормально, нормально. Раньше вы дом снимали, а теперь у вас, оказывается, список. Мы вам кто, подчинённые? Таблицу составила! Как на работе!

— Вика, я хочу, чтобы всем было поровну.

— Не надо делать вид, что тебе поровну, — Виктория расходилась с каждым словом. — Ты же Эдика у нас забрала. Он всегда был для мамы, для меня, для всех нас. А теперь у него жена с таблицей, и он в субботу сидит дома, а не едет к матери вытяжку смотреть. Раньше он по первому зову, а теперь по расписанию?

— Он поехал к матери полчаса назад, — сказала Вера. — По первому зову.

— Правда? Значит, всё-таки поехал? — Виктория осеклась. Она села обратно на диван, потёрла лицо. — Господи, Вер. Что я несу.

Что сказала Виктория

Они помолчали. Вера налила чаю, поставила чашку перед золовкой. Виктория обхватила её обеими ладонями.

— Знаешь, почему я так завожусь? Я не про чай, — сказала она наконец. — Мне стыдно. Мы с мамой пользуемся Эдиком, и мы это понимаем. Но остановиться не можем.

— Почему?

— Потому что он сам не отпускает. — Она подняла глаза. — Ты не знаешь?

— Чего я не знаю?

Виктория глубоко вздохнула, как человек, которому давно хотелось сказать, но не находилось повода.

— Папа умер одиннадцать лет назад. В марте. Помнишь, ты тогда с Эдиком ещё не жила, вы только встречались. У Эдика было совещание с заказчиком. Важное, по мосту через Обь, там решалась вся его будущность в бюро. Папа позвонил в два десять. Эдик глянул на экран и сбросил. Подумал, потом перезвонит, папа часто звонил по ерунде. Папа позвонил ещё раз в два пятнадцать. Эдик снова сбросил. Совещание закончилось в четыре. Эдик перезвонил, и трубку взяла соседка. Папа уже лежал на полу в прихожей, он хотел позвонить сыну, чтобы сказать, что ему плохо. Скорая приехала в три сорок, но было уже поздно.

Вера сидела, не двигаясь.

— Эдик никому этого не рассказывал. Я узнала случайно, увидела журнал вызовов в его телефоне на похоронах. Мама не знает. Она думает, что папа звонил просто так, и Эдик не слышал. Но он с тех пор не пропускает ни одного звонка от мамы или от меня. Ни одного, понимаешь? Он не выключает звук. Он вскакивает ночью. Как на пожарной вахте. Мама называет это «у нас мальчик заботливый». А я понимаю, что он просто боится ещё раз не взять трубку. И мы этим пользуемся. Я пользуюсь, особенно. Мне же проще позвонить ему, чем самой разобраться. Но когда ты написала в таблице «чай»...

Виктория запнулась.

— Мне вдруг показалось, что ты нас от него отодвигаешь. Что ты хочешь нас всех взять и разложить по строчкам, чтобы он не метался. И что, если нас не будет, он вообще не справится.

— Вика, — тихо сказала Вера. — Я хотела совсем другого.

— Я знаю. — Золовка вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Просто я за пять минут всё это пережила заново. Ты прости за пакетик. Это я от страха.

Вечер

Эдуард вернулся в начале седьмого. Вытяжку он починил, это оказался ослабший винт, зато задержался у матери на ужин. Вера встретила его в прихожей. Он заглянул ей в лицо и сразу спросил:

— Что случилось?

— Вика заходила. Просила миксер. — Она взяла у него куртку. — Эд, сядь, пожалуйста. Я хочу тебе кое-что сказать, и мне нужно, чтобы ты не вставал.

Он сел на банкетку в прихожей, не снимая ботинок.

— Вика рассказала про отца.

Лицо Эдуарда не изменилось. Только веки чуть дрогнули.

— Она не должна была.

— Должна. Мы живём вместе девять лет. Почему ты мне сам не сказал?

— Потому что это мой выбор. Я что, должен был ныть? — Он потёр лоб. — Я знал, что виноват, но не считал нужным объяснять причину. Как будто объяснение что-то меняет.

— Меняет. Я думала, что ты просто мягкий. Что тебе неудобно отказывать. А ты каждую ночь вскакиваешь на звонок, потому что боишься, что на другом конце снова кто-то лежит на полу.

Он молчал долго. Потом сказал, не поднимая головы:

— Я каждый раз слышу этот звонок. Два десять, потом два пятнадцать. Я смотрел на экран и думал: сброшу, он потом сам объяснит. Я стою на мосту. Знаю, что это просто телефон. А руки сами тянутся к кнопке.

— Эд.

— Я не злюсь на маму. И на Вику не злюсь. Я знаю, что они пользуются. Но если однажды окажется, что в ту ночь с вытяжкой было что-то серьёзное, а я не поеду, я не прощу себе.

— Вытяжка шумела, потому что винт ослаб, — сказала Вера. — Ты его закрутил за две минуты. Остальное время ты сидел и слушал, как мама рассказывает про соседку с шестого этажа.

Он усмехнулся.

— Откуда знаешь?

— Ты всегда приходишь оттуда с этим лицом.

Вера присела перед ним на корточки, взяла его за руки. Они были холодные.

— Давай так. Я не прошу тебя перестать брать трубку. Я прошу тебя разобраться, какие звонки про жизнь, а какие про винт. Мы можем договориться с мамой о правилах. Например, если что-то срочное, она звонит дважды подряд. Это значит, что надо ехать немедленно. А один звонок значит, что можно ответить через час. Папа, кстати, звонил дважды, да?

Эдуард поднял на неё глаза.

— Дважды, — глухо сказал он.

— Вот видишь, значит, этот способ работал бы и тогда.

Она не сказала «не твоя вина». Она знала, что он не поверит. Она сказала только то, что можно было проверить.

Татьяна Николаевна

В понедельник Вера взяла отгул и поехала к свекрови одна. Татьяна Николаевна жила на улице Гоголя, в двушке на втором этаже, где каждая вещь стояла так, как поставил покойный муж: сервант с хрусталём, на нём фотография молодого мужчины в военной форме, диван с накидкой. Свекрови было шестьдесят восемь. Она открыла дверь в фартуке и сразу засуетилась.

— Верочка, ну как же без звонка! А у меня и пирогов нет. Подожди, я чай поставлю.

— Татьяна Николаевна, не суетитесь. Я хотела поговорить.

— О чём?

— О Новом годе. И о том, что вам, наверное, тяжело.

Свекровь замерла с чайником в руке, потом села. Вера заметила, что руки у неё слегка трясутся.

— Это Эдик тебе сказал? Что я его замучила?

— Нет. Он ни слова не сказал. Я сама думаю: вам одиноко. Он живёт на другом конце города, Виктория работает, вы звоните, потому что хочется услышать голос, а повода нет. Вытяжка, холодильник, справка. Да?

Татьяна Николаевна смотрела на неё долго, потом медленно кивнула.

— Я после смерти Коли ночи не сплю, — сказала она. — Лежу и слушаю, как в соседней квартире часы тикают. Так страшно. А днём не могу сказать: «Эдик, мне страшно». Придумываю, что сломалось. Он приезжает, чинит, мы пьём чай, мне легче. Знаю, что это нехорошо. Но откуда мне взять правильный повод?

— Правильный повод не нужен, — сказала Вера. — Есть другой способ. Я принесла вам расписание. Тут клуб в Доме культуры, «Активное долголетие». Бесплатно. По вторникам хор, по четвергам занятия по скандинавской ходьбе, по пятницам кино. Ещё есть кружок рукоделия, там две вашей знакомые, Зоя Петровна и Алла. И ещё, — она достала из сумки конверт, — вот абонемент на плавание, раз в неделю. А по воскресеньям вы приходите к нам на обед. Приглашение постоянное. Эдик приезжает не из чувства вины, а просто в гости.

Татьяна Николаевна смотрела на листок, потом на невестку.

— Ты мне ещё и расписание составила, — сказала она. Но в голосе было не раздражение, а что-то вроде растерянной благодарности. — Как на работе.

— Как на работе, — подтвердила Вера. — Только здесь выбор ваш. Хотите, не ходите. Я бы просто хотела, чтобы у вас была возможность.

— А если мне всё равно будет страшно по ночам?

— Тогда звоните мне, а не Эдуарду, — сказала Вера. — Мне можно. Я не вскакиваю, но возьму трубку и поговорю. Мы с вами не так много разговаривали. Мне всегда казалось, что вы меня не любите.

— Я тебя боялась, — призналась свекровь. — Ты такая собранная. Рядом с тобой я чувствовала себя старой деревенской бабой. А Эдик рядом с тобой стал спокойнее. Я это видела и ревновала.

Вера рассмеялась и неожиданно для себя обняла её. От Татьяны Николаевны пахло пирогом, кремом для рук и чем-то старым, домашним.

Уходя, она остановилась у двери.

— Татьяна Николаевна. Если один раз позвонить, это «мне нужно поговорить». Если два раза подряд, «мне нужна помощь немедленно». Эдик так будет понимать. Пусть это будет наш с вами код.

— Как у военных, — сказала свекровь.

— Как у логистов.

Тридцать первое

К вечеру тридцать первого в квартире на Красном проспекте стоял тот самый запах, который бывает только раз в году: хвоя, мандарины, запечённая утка. Вера в тёмно-синем платье переставляла салаты на столе, сверяясь с таблицей. Таблицу она распечатала и повесила на холодильник, но уже ни на что не рассчитывала. Все справились.

Татьяна Николаевна приехала первой, привезла холодец и два салата. На ней было нарядное бордовое платье, в волосах заколка, которую Вера не видела раньше. Свекровь рассказала, что на прошлой неделе была на хоре, там с ней подружилась женщина из соседнего подъезда, и теперь они вместе собираются на скандинавскую ходьбу. Мать Веры привезла пирог с капустой и сразу пошла помогать с горячим, после чего свекровь и она устроили на кухне тихий спор о том, класть ли в салат майонез или сметану. Вера слышала это и не вмешивалась.

Роберт появился с огромным пакетом мяса, смущённо потирая нос. Виктория с Софьей пришли последними. Виктория остановилась на пороге в шубке и с коробкой в руках.

— Вер. — Голос у неё был нервный. — Я принесла чай.

— Спасибо.

— Нет, ты смотри. — Виктория открыла коробку. Внутри лежали пакетики, много, несколько видов: чёрный, зелёный, с бергамотом, с мятой, с чабрецом. — Я не могла выбрать, купила все. Оплачено. Чек сохранила. На случай, если будешь требовать компенсацию.

Вера засмеялась. Смех получился громкий, сквозь слёзы.

— Проходи уже, дурочка.

Они обнялись в прихожей. Виктория шепнула в ухо:

— Спасибо, что не обиделась.

— Я обиделась, — шепнула Вера в ответ. — Но потом поняла, что ты права. Таблица была жёсткая.

— Нет. Нормальная. Просто мне надо было дорасти.

Праздник шёл ровно и неторопливо. Эдуард, как и положено, поставил ёлку и включил музыку, подобрал плейлист, в котором были и старые советские песни для свекрови, и современные для Сони. Роберт жарил мясо на балконе в гриле, приговаривая, что он за качество отвечает головой. Свекровь в какой-то момент сказала своему сыну: «Эдик, ты хоть присядь», и он сел, удивлённо глядя на мать.

Без десяти двенадцать, когда все собрались за столом, Вера заметила, что Эдуард поглядывает на часы. Телефон лежал на комоде в прихожей. Вера положила его туда сама ещё днём, ничего не объясняя. Эдуард ничего не сказал, а просто смотрел на комод.

Президент вышел на экране телевизора, зазвучали первые слова обращения. Мать Веры разливала шампанское. В этот момент в прихожей зазвонил телефон.

Один звонок. Потом пауза. Потом снова.

Вера вздрогнула. Эдуард поднялся из-за стола, лицо у него стало серым.

— Это номер без имени, — сказала она. — Мама здесь, Вика здесь. Больше по двойному звонку никто не звонит.

— Я знаю, — глухо ответил он. — Я знаю, что здесь все.

Телефон замолчал, но через несколько секунд зазвонил снова. Все за столом притихли. Татьяна Николаевна застыла с бокалом. Виктория положила ладонь на руку мужа.

— Дядя Эдик, — тихо сказала Софья. — Это, наверное, с объекта.

Эдуард стоял посреди комнаты, правая рука у него сжималась и разжималась. Он сделал шаг к двери и остановился.

— Я схожу посмотреть, кто, — сказал он Вере. — Только посмотреть.

— Хорошо.

— Не обещаю, что отвечу.

— Не обещай. Только возьми потом бокал, он у меня.

Он пошёл в прихожую. Вера слышала, как за её спиной начали бой куранты, кто-то из гостей считал удары вслух, а Роберт хлопнул пробкой. Она смотрела на дверной проём, за которым в полутьме коридора стоял её муж с телефоном в руке и смотрел на экран, не двигаясь. Звонок оборвался. Через секунду экран загорелся снова.

Куранты били двенадцатый раз.