— Мам, а может, пусть бабушка уйдёт и заблудится? Так всем будет лучше, — с вызовом сказала Маша

В половине восьмого утра на кухне пахло подгоревшей гречкой. Людмила стояла у раковины с недопитым чаем, в рабочем халате поверх свитера, и пыталась одной рукой застегнуть браслет часов. Руки у неё были тонкие, запястья торчали. Маша, пятнадцатилетняя, в школьной форме и с растрёпанным хвостом, сидела на подоконнике и грызла сухарь.

Фото: romana klee, CC BY-SA 2.0, https://www.flickr.com/photos/28581290@N08/5457545317

— Маш, не забудь дверь запереть, — устало сказала мама, вставая из-за стола.

— Мам, ну сколько можно? Теперь ты всю жизнь будешь напоминать? — обиженно ответила Маша.

— Не всю жизнь, а пока у нас живёт бабушка. Если она выйдет на улицу, то заблудится и...

— И замёрзнет под забором, а мы будем жить с чувством вины. Мам, а может, и пусть?

— Что пусть? — не поняла мама.

— Пусть уйдёт и заблудится. Ты сама говорила, что тебе надоело с ней возиться.

Людмила обернулась. Лицо у неё сделалось таким, каким бывало, когда в лаборатории на её глазах разбивали пробирку с чужими анализами: растерянное, виноватое, будто это она что-то уронила.

— Как ты можешь? Она мне свекровь, не родной человек, но для тебя родная бабушка.

— Бабушка? — Маша сощурилась, как делала всегда, когда начинала злиться. — А где она была, когда её сынок нас бросил? Когда она отказывалась со мной сидеть, с родной внучкой? Ты же брала ночные смены, чтобы нам хватало на еду, а она говорила, что это ты мужа выжила.

— Прекрати немедленно, — Людмила повысила голос. — Зря я тебе всё это рассказала. Я плохо тебя воспитала, раз в тебе нет жалости к ближнему. Мне страшно. Когда я состарюсь, ты и ко мне так будешь относиться? Ты же была доброй девочкой. Котят с улицы таскала.

— Бабушка не котёнок.

— Она и так наказана, — тихо сказала мама. — Твой отец не только от нас отказался. От неё тоже. Он ей за три года ни разу не позвонил.

Маша спрыгнула с подоконника.

— Иди на работу, опоздаешь. Я обещаю, что дверь запру.

Ссориться дальше было нельзя, оба это понимали. Людмила накинула куртку, проверила газ, ещё раз заглянула в комнату, где под одеялом лежала маленькая, сухонькая фигурка, и ушла. Дверь закрылась. Маша прислушалась, как стихают шаги на лестнице, и только после этого достала из шкафа бабушкины таблетки.

Сегодня у неё был день дома. В школе из-за гриппа объявили карантин и три дня заочных занятий, и Маша должна была сидеть с бабушкой, а не болтаться по городу. Мама, конечно, надеялась, что внучка сделает уроки. Маша надеялась на другое.

Конфета и чай

Зинаида Павловна просыпалась всегда в одно время и всегда с одним вопросом: «Где Мила?» Мила была Людмила, Машина мама, но бабушка считала её своей дочерью, причём девочкой лет двенадцати, которую пора кормить завтраком. Хотя родила Зинаида Павловна одного сына. Откуда в её памяти взялась дочь, никто объяснить не мог. Мама ни разу не обиделась, что её зовут чужим именем. Она просто стала откликаться.

— Ба, ты чего-нибудь хочешь? — спросила Маша, входя в комнату.

Взгляд у бабушки был прозрачным и ровным, как у человека, глядящего сквозь стекло. Она улыбнулась.

— Пойдём, я дам тебе конфету, — сказала Маша и помогла ей встать.

На кухне она поставила перед бабушкой чашку с чаем и достала из ящика кулёк с карамельками. Бабушка любила сладкое, и мама с Машей прятали конфеты, выдавая по одной к чаю. Зинаида Павловна медленно разворачивала яркий фантик, а Маша смотрела на её седые, поредевшие волосы, сквозь которые просвечивала бледная кожа, и отворачивалась.

Раньше бабушка красила волосы в медный цвет и укладывала их в пышную причёску, высокую, с начёсом. Красила губы яркой помадой, рисовала брови дугой. Тридцать лет она проработала в парикмахерской «Весна» на Советской, мастером высшей категории. К ней записывались за месяц, и невесты ехали из Галича и Шарьи, чтобы она сделала им причёску на свадьбу. Маша помнила сладковатый запах её духов «Красная Москва» и острые щипцы для завивки, которые бабушка однажды дала ей подержать. Тогда ей было шесть. Тогда бабушка ещё смотрела на неё и узнавала.

Короткий звонок в дверь заставил Машу вздрогнуть. Она пошла открывать, думая, что мама что-то забыла.

На пороге стоял Сергей, одиннадцатиклассник из параллельной школы, с которым они познакомились зимой на катке. Мама дружбу не одобряла: он был старше на два года, ходил в потрёпанной куртке и носил на запястье оранжевый браслет волонтёрского отряда. Поэтому он приходил, только когда мамы не было дома.

— Привет. Ты чего так рано? Мама только что ушла, — шёпотом сказала Маша.

— Я видел. Она меня не заметила, я за гаражами стоял.

— Мила! — раздалось из кухни.

— Кто такая Мила? — спросил Сергей.

— Моя мама. Бабушка её так зовёт. Сейчас отведу её в комнату, ты посиди пока в ванной. Не шуми.

Она подтолкнула его к двери, пробормотала «ради бога, тихо» и вернулась на кухню. Бабушка сидела над пустой чашкой.

— Я чаю хочу, — сказала Зинаида Павловна.

— Ты только что пила.

— Не пила я. Никто мне не наливает.

Маша поняла, что спорить бесполезно. Бабушка забывала всё, что случилось пять минут назад, зато помнила, как в семьдесят втором году ездила на курсы в Ленинград и какого цвета было платье у соседки по общежитию. Иногда Маше казалось, что бабушка просто хитрит ради лишней конфеты, но потом она видела её лицо и понимала: нет, не хитрит.

Она налила второй чай, положила вторую конфету, потом отвела бабушку в свою бывшую комнату, где теперь стояла её кровать, и уложила.

— Теперь спи, — сказала Маша и закрыла дверь.

Сергей уже выглядывал из ванной.

— Можно выходить?

— Да. Иди на кухню.

Он сел за стол, достал наушники, и они, склонившись головами друг к другу, стали слушать музыку из телефона, по одному наушнику на каждого. Маша закрыла глаза, покачивала головой в такт и впервые за неделю чувствовала, как отпускает затылок. Ей было пятнадцать, и она хотела просто слушать музыку.

Она не слышала, как в прихожей щёлкнул замок.

Дверь

Когда Маша пошла проводить Сергея, дверь стояла приоткрытой. Сквозняк трепал занавеску. В комнате бабушки было пусто, на кровати откинуто одеяло, на тумбочке остались очки.

— Дверь, — сказала Маша. — Я не заперла дверь. Мама сказала, а я... Она ушла.

— Спокойно, — Сергей уже надевал куртку. — Давно?

— Минут двадцать, не больше.

— Одевайся.

— Ты не понимаешь. Я утром сказала маме, что пусть бы она заблудилась. Теперь она подумает, что я специально не заперла, ей назло. Она мне никогда не поверит.

— Маш. — Он взял её за плечи. — Ты можешь потом всё объяснить. Сейчас у нас есть час, может, полтора, пока она не замёрзла. Думай. Что на ней?

Маша бросила взгляд на вешалку. Бабушкино стёганое пальто висело на крючке, сапоги стояли под ним. Платок лежал на тумбочке.

— Она ушла в тапках и халате, — сказала Маша растерянно. — На улице плюс один и лужи.

Сергей коротко выдохнул и достал телефон.

— Хорошо. Я не буду никого вызывать, пока не обойдём двор. Я на таких вылетах три раза был, они далеко сразу не уходят. Но если не найдём за полчаса, звоню в полицию, а ты звонишь матери. Договорились?

— Договорились.

Они вышли во двор. Март в Костроме выдался слякотным, снег осел и почернел, у подъездов стояли ржавые лужи, и воробьи шумно возились в жухлой траве под окнами. Во дворе гуляла только женщина с коляской. Она сказала, что никакой бабушки в халате не видела. Они обошли гаражи, детскую площадку, проверили подвал, заглянули за мусорные баки.

— Они не бродят просто так, — говорил Сергей на ходу. — Это мне на курсах объясняли. Человек с таким диагнозом идёт туда, куда ему кажется нужным. На работу, к детям, домой, как он помнит. У него в голове свой маршрут. Куда твоя бабушка ходила, когда была здорова?

— В парикмахерскую, — быстро сказала Маша. — «Весна» на Советской. Но её закрыли лет десять назад. Там теперь аптека.

— Значит, идём к бывшей «Весне».

— До Советской полтора километра!

— Она по прямой может. Побежали.

Дорога вдоль трамвайных путей была нестерпимо длинной. Маша шла быстрым шагом, переходила на бег, поскальзывалась на льду, и в голове стучало только одно: «я сказала, пусть уйдёт». Она ловила себя на том, что почти молится. Хотя никогда не молилась. На перекрёстке у почты она спросила продавщицу в киоске, не проходила ли пожилая женщина в синем фланелевом халате. Продавщица замотала головой, но из-за прилавка высунулся водитель маршрутки.

— Старушка в халате? Проходила. Минут пятнадцать назад. Я ей предлагал подвезти, она отмахнулась: «Мне к девяти на работу, я опоздаю». Я подумал, актриса из театра, сумасшедшая какая-то.

— Спасибо! — крикнула Маша на бегу.

Аптека на месте «Весны»

Они увидели её издалека. Бабушка сидела на узкой лавочке перед светлой стеклянной дверью аптеки, прямая, как на фотографиях. Синий халат промок до колен, на ногах были домашние тапки с вытертыми помпонами. Руки лежали на коленях, пальцы скрючены от холода. Рядом топталась женщина в красной куртке и накрывала ей плечи собственным шарфом.

— Это ваша? — спросила женщина обеспокоенно. — Я хотела скорую вызвать. Она говорит, что ей к девяти, и никого не слушает.

— Моя, — Маша опустилась рядом на корточки. Ей хотелось одновременно кричать и плакать. — Ба. Бабушка, это я.

— Ты опоздала, — строго сказала Зинаида Павловна. — Клиентка с восьми сидит. Невеста. У неё свадьба в субботу, а ты где ходишь?

— Я... извини.

— Руки где? Покажи, — бабушка взяла её ладонь в свою ледяную, сухую руку, повернула, внимательно посмотрела. — Руки хорошие. Пальцы длинные. Из тебя выйдет мастер. Но волосы у тебя безобразные, Милочка. Почему не причесана? Мастер должен выглядеть, как будто сам из салона.

Маша смотрела на неё. Она вдруг поняла, что бабушка всю жизнь говорила именно это, каждый раз, когда видела её. Маша просто никогда не слушала. В детстве она раздражалась: опять придирается. А это была не придирчивость. Это был единственный способ, каким Зинаида Павловна умела показывать любовь: через заботу о внешнем виде, о собранности, о том, чтобы человек на людях держался прямо.

— Хорошо, — сказала Маша дрожащим голосом. — Хорошо, я причешусь. Только пойдём домой, ладно? Там клиентка подождёт. Она позвонила, сказала, что опоздает.

— Позвонила? — бабушка нахмурилась. — Ну тогда ладно.

Сергей уже договаривался с женщиной в красной куртке, что та вызовет такси и подождёт, пока они не сядут. Маша достала телефон. У неё дрожали пальцы так, что она не сразу попала по контакту «Мама». Сергей положил руку ей на плечо.

— Скажи как есть.

— Я скажу.

Людмила взяла трубку на втором гудке. Она работала, шумела центрифуга, и фоном было слышно, как кто-то спрашивает про выписку.

— Мам. Бабушка ушла из дома. Я нашла. Она жива, целая, замёрзла. Это я не заперла дверь. Не специально. Я слушала музыку с одним человеком и не услышала. Я сейчас везу её домой на такси, вызови нам участкового терапевта, пожалуйста.

В трубке стало очень тихо. Потом мама спросила совсем не то, чего ждала Маша:

— Ты сама как?

— Я? Нормально.

— Я отпрошусь. Буду через сорок минут. Грей её, пока не приеду. Горячий чай, носки, плед. Только не горячую воду в ванну, сразу, нельзя. Слышишь? И Маш...

— Что?

— Ты молодец, что позвонила сама.

В такси бабушка сидела тихо, прижавшись к Маше. От неё пахло мокрой шерстью и немного аптекой. Водитель, пожилой, лысеющий, дважды включил печку на полную и ни разу не спросил ни о чём. Когда они подъехали к дому, Сергей сам расплатился, достав из кармана смятую сотню, и Маша не успела возразить.

Дома они вдвоём стащили с бабушки мокрый халат, растёрли ей ступни шерстяным шарфом, надели сухие носки, закутали в плед. Зинаида Павловна послушно давала себя двигать, как большая кукла, и только один раз спросила:

— А где мои щипцы?

— Дома, ба. В ящике лежат.

— Хорошо. Смотри, не потеряй. Они ещё моей учительницы были.

Сергей сидел на корточках, держа в руках бабушкину ступню и грея её дыханием, и вид у него был совсем не геройский, а какой-то детский.

— Мой дед так же ушёл, — сказал он негромко. — Два года назад. Мы нашли его только утром, в парке. Он сидел на лавочке у остановки, куда ходил на работу тридцать лет. Просто не дожил до утра. Я потом пошёл в отряд, потому что думал: если бы мы начали искать на час раньше... — Он замолчал. — Ты сегодня начала быстро. Это главное.

— Я начала поздно, — сказала Маша. — Я вообще не должна была её потерять.

— Все теряют. Один раз. А потом запирают на два замка.

Она посмотрела на него и впервые за день улыбнулась, криво, одним краем губ.

— Маме скажу, что ты помог.

— Лучше не говори. Она меня не любит.

— Она тебя не знает, — ответила Маша. — Это не одно и то же.

Вечером

Терапевт пришла в пять, послушала бабушку, измерила давление и сказала, что бог миловал: ни воспаления, ни обморожения. Назначила постельный режим на два дня. Людмила проводила врача, прикрыла дверь и долго стояла в прихожей, упираясь лбом в стену. Потом пошла на кухню.

Маша сидела за столом, сложив руки на коленях. Сергея она давно отправила домой, и теперь ждала. Мама села напротив, налила себе воды из графина, выпила залпом.

— Мам, я хочу сказать, — начала Маша.

— Подожди. Сначала я. — Людмила посмотрела на дочь. — Я утром сказала глупость. Что плохо тебя воспитала. Это неправда. Ты в первую же минуту, как поняла, что случилось, побежала искать. Не сидела и не оправдывалась.

— Я сказала про дом престарелых и про «пусть заблудится». Я так не думаю. То есть думала, но не хотела, чтобы это случилось.

— Знаю. — Мама грустно усмехнулась. — Я тоже думала. В прошлом месяце, когда она ночью залезла в духовку искать «пирожки для клиентки». Я стояла на кухне и думала: пусть кто-нибудь заберёт её на неделю, чтобы я выспалась. И потом три часа себя ненавидела.

Маша подняла голову.

— Ты не говорила.

— А что тут говорить. Такие вещи не говорят. Их носят.

Они помолчали. Из комнаты доносилось ровное дыхание бабушки.

— Мам, давай попробуем по-другому. Я нашла в интернете, что при поликлинике есть дневной центр для таких людей. Утром отводишь, вечером забираешь. Там с ними занимаются, кормят, они общаются. Это не дом престарелых. И тебе станет легче. И мне не придётся сидеть как привязанной.

— Я слышала про такой центр, — сказала Людмила. — Туда очередь. И ей может не понравиться. Она нас не узнает, а там чужие.

— Она и тут не узнаёт, — тихо сказала Маша. — А там хотя бы ей будет с кем поговорить. Они же все такие. И, может, про курсы в Ленинград её кто-нибудь послушает.

Людмила закрыла лицо ладонями. Плечи у неё мелко задрожали. Маша встала, обошла стол и неловко, как не обнимала с шести лет, прижалась к матери.

Позже, когда мама ушла в душ, Маша достала из ящика бабушкин гребень с длинными зубцами и вошла в комнату. Зинаида Павловна лежала, глядя в потолок. Маша присела рядом и осторожно начала расчёсывать ей тонкие, лёгкие волосы, от лба к затылку, как когда-то мастер в «Весне» расчёсывала невесту перед свадьбой.

— Хорошо, — вдруг сказала бабушка. Голос у неё был необычно ясный. — Руки у тебя лёгкие. Как у меня.

Маша замерла. Бабушка повернула голову и посмотрела прямо на неё. Взгляд был живой, цепкий, осмысленный, как у человека, вернувшегося из долгой поездки.

— Маша, — сказала она. — Ты ведь Маша?

— Да, ба.

— Передай отцу... — Зинаида Павловна запнулась и нахмурилась, будто ей на глазах стирали строчку. — Передай, что я... Я что-то хотела тебе сказать. Про Олега. Я не... он...

Взгляд поплыл. Через несколько секунд бабушка уже смотрела в потолок и спрашивала, где Мила и пора ли ужинать.

Маша сидела с гребнем в руке и не знала, что делать с тем, чего ей не договорили. Она не знала, что хотела сказать бабушка. Прощение, жалобу, признание. Она знала только, что завтра утром проверит замок два раза, а потом ещё раз. И что, возможно, вечером позвонит отцу, которого не слышала три года, хотя пока совсем не представляла, о чём с ним будет говорить.