— Быстро все на дачу! — потребовала свекровь в шесть утра, и невестка заметила то, чего не видел сын

Звонок в дверь раздался в шесть утра, в воскресенье, двенадцатого мая. Надежда Скворцова проснулась мгновенно, как просыпаются химики, привыкшие к тому, что пробирка может лопнуть в любую секунду. Рядом заворочался Дима, сказал что-то невнятное и накрылся подушкой.

Фото: Dwight Sipler from Stow, MA, USA, CC BY 2.0, https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Tomato_seedlings_(464346184).jpg

Звонок повторился, длинный, требовательный.

— Это не соседи, — сонно пробормотал Дима. — Соседи так не звонят.

— Кто тогда?

— Мама.

Он поднялся, нашарил тапки и поплёлся в прихожую. Надя села на кровати, положила руку на живот. Шёл пятый месяц, живот был ещё небольшой, но уже явный. Ребёнок ночью почти не шевелился, зато после пяти утра обычно начинал пинаться.

Из прихожей донёсся грохот голоса, который Надя узнала бы на другом конце города:

— Совесть ваша молодая где?! Шесть утра, а они дрыхнут!

— Мам, сегодня воскресенье, — устало ответил Дима. — Мы всю неделю работали.

— Знаю я вашу работу. Ты за компьютером сидишь, Надька в колбах ковыряется. Надо разнообразить досуг.

Надя вздохнула, накинула халат и вышла. В коридоре стояла Наталья Ивановна Скворцова, бывший директор воронежского лицея номер девять, ныне пенсионерка шестидесяти шести лет. В тёмно-синем спортивном костюме, в кроссовках, с подвязанной по-деревенски косынкой. В руках она держала холщовую сумку, из которой торчали стебли чего-то зелёного.

Рассада

— Слава богу, проснулась, — сказала свекровь, оглядев невестку с ног до головы. — Спишь и толстеешь, дорогая?

— Доброе утро, Наталья Ивановна, — спокойно ответила Надя.

— Вставайте. Едем на дачу.

— На какую дачу? — поднял брови Дима. — У нас её нет.

— У вас нет. А у меня есть. С апреля. Купила участок с домом в Рогачёвке. Двенадцать соток, яблони, колодец. Там работы на целое лето. У меня в машине рассады полный багажник, надо сегодня всё в грядки.

— Мама, ты же говорила, что не будешь покупать.

— Говорила, потом передумала. Я что, обязана отчитываться?

Надя смотрела на свекровь и не могла отделаться от странного ощущения. Было что-то не то, и дело не в голосе, не в тоне. Наталья Ивановна всю жизнь командовала людьми, привыкла, что с ней не спорят, и сейчас вела себя ровно так же, как всегда. Но что-то в картине было неправильным.

Потом она поняла. Косынка. Наталья Ивановна, женщина, которая сорок лет носила строгие костюмы и укладывала волосы в аккуратную волну, стояла в косынке, завязанной на затылке, как у деревенской старухи. Из-под неё выбилась прядь. Левая кроссовка была зашнурована, а правая нет.

— Я никуда не поеду, — сказала Надя. — Извините. У меня один выходной в неделю, и я собираюсь провести его дома. Мне нужно просмотреть протоколы испытаний, это срочно.

— Отговорки, — отмахнулась свекровь.

— Нет, это работа. Дима тоже не сможет, у него сегодня встреча с клиентами. Неформальная, в обед.

— Дима, ты что, позволишь ей мной командовать?

— Мама, она тобой не командует. Она отказывается.

— Скворцов, ты меня удивляешь!

— Я сам себя удивляю, — вздохнул Дима. — Мам, мы не могли бы приехать на следующих выходных? С предупреждением хотя бы за неделю?

Наталья Ивановна стиснула губы. Минуту стояла, сверля сына глазами. Потом швырнула сумку на тумбочку, развернулась к двери и произнесла напоследок:

— Не хотите ехать, не надо. Сама справлюсь. Всегда сама справлялась.

Дверь хлопнула. Надя прислушалась к тому, как шаги затихают на лестнице. И отметила про себя странное: свекровь ушла, оставив на тумбочке сумку с рассадой.

Что осталось

Дима закрыл замок и сказал:

— Всё. Достала.

— Дим, она забыла сумку.

— Вернётся.

— Она же сказала, что рассада нужна сегодня.

— Значит, купит новую. У неё деньги есть.

Надя подошла к тумбочке, раскрыла сумку. Внутри лежали пучки помидорной рассады, перевязанные бечёвкой, и пластиковые стаканчики с землёй. На одном стаканчике фломастером было написано: «Перец». Но росла в нём явно не перечная рассада. Надя вынула стебель, повертела в руках. Лист зубчатый, чуть опушённый: помидор. На другом стаканчике стояла надпись «Огурцы», а в нём торчали два крепких листа баклажана.

— Дима. Подойди.

— Что?

— Тут всё перепутано. Подписи не соответствуют.

— Ну мама, у неё глаза уже не те, наверное. Ничего страшного.

Надя промолчала. Вспомнила про косынку и разные шнурки. Про то, как свекровь за пятнадцать минут дважды сказала «у меня полный багажник рассады». Про то, что Наталья Ивановна всегда звонила за два дня и подробно расписывала повестку визита. А тут приехала без звонка, в странном виде, и ушла, оставив самое ценное.

Она отнесла сумку на кухню, поставила на подоконник и села за стол, глядя на пучки зелени.

Лицей

Надя училась в том же лицее, где директорствовала Наталья Ивановна. Правда, в то время, когда она пошла в девятый класс, Наталья Ивановна как раз стала директором, и вся школа знала, что её сын, Дима Скворцов, из «золотой молодёжи». Надя терпеть его не могла. Он ходил в брендовых куртках, получал тройки и ухмылялся, когда его вызывали к доске. Учителя смотрели сквозь пальцы на его выходки, потому что мама скоро должна была возглавить школу.

Надя тогда мечтала стать химиком. Днями сидела над справочниками, побеждала на олимпиадах, проводила эксперименты на кухне, пока мама не выставляла её с колбами в коридор. Дима пытался за ней ухаживать, она отшила его и забыла.

Вспомнила только после института, когда он пришёл с огромным букетом поздравлять её с красным дипломом. За эти годы он повзрослел, закончил программирование, работал в небольшой компании, делающей ПО для аптечных складов. Ухаживал неторопливо, терпеливо, и Надя вдруг обнаружила, что рядом с ним спокойно.

А потом оказалось, что у них не просто муж и жена, у них ещё и Наталья Ивановна.

Она ушла из лицея на пенсию в шестьдесят три, и тут началась жизнь, которая практически разрушила отношения матери с сыном. Директор, привыкшая к четырёмстам подчинённым, осталась без подчинённых. Начала звонить по три раза в день, заходить без приглашения, проверять холодильник, комментировать пыль. Дима огрызался. Надя терпела и вспоминала, как в десятом классе ходила к Наталье Ивановне домой сдавать реферат: на кухне стоял такой беспорядок, что негде было развернуться, на машинке для нарезки лапши лежал шерстяной носок, а возле холодильника валялся сухой кусок сыра. «Для Барсика», объяснила директор.

— И теперь эта женщина рассуждает о моей чистоплотности, — шептала Надя мужу под одеялом.

— Она не всегда такая была, — говорил Дима. — Когда отец был жив, она была другой. Мягче.

— Давно он умер?

— Девять лет назад.

Девять лет. С тех пор Наталья Ивановна жила одна. Надя об этом как-то не задумывалась.

Звонок

Воскресенье Надя провела, как обещала: за ноутбуком, с протоколами испытаний. Она работала в областной лаборатории контроля качества воды, и в мае всегда было много проб. Но мысли возвращались к стаканчикам с рассадой.

В три часа дня позвонила соседка Натальи Ивановны по лестничной площадке, Вера Степановна, которую Надя помнила по юбилею свекрови.

— Надюша, это Вера Степановна. Вы не знаете, где ваша мама? Она утром ушла в шесть, а я слышу — звонок у неё надрывается, надрывается. Уже раз десять звонили. Дверь у неё не закрыта.

— Как не закрыта?

— Приоткрыта. И ключи в замке. Я боюсь заходить. Вдруг что?

Надя позвала Диму, они схватили куртки и поехали. Дима молчал всю дорогу, лицо у него потемнело, брови сошлись на переносице. Только на светофоре сказал:

— Если опять это её показуха, я не выдержу.

— Дим.

— Что?

— Давай сначала посмотрим.

Квартира Натальи Ивановны находилась на Ленинском проспекте, в старой кирпичной девятиэтажке. Дверь стояла приоткрытой, в замке торчала связка ключей на брелоке в виде совы. Внутри было тихо. Пахло подгоревшей кашей. На плите стояла кастрюля с чёрным дном, вода выкипела, на дне прилипли комки овсянки. Конфорка была выключена: видимо, Наталья Ивановна успела это сделать, но кастрюлю сняла не сразу.

— Мам! — позвал Дима.

В комнате послышался шорох. Из спальни вышла Наталья Ивановна, в халате, без косынки, с красными глазами. Она смотрела на них так, словно видела впервые, и это длилось секунды три. Потом лицо её прояснилось, подобралось.

— Чего приперлись? — сказала она резко. — Я что, звала?

— Вера Степановна звонила. Дверь открыта.

— Я за хлебом выходила.

— В халате?

— А ты что, прокурор?

Дима открыл рот, но Надя тронула его за локоть.

— Наталья Ивановна, можно я чаю заварю?

— Заваривай, раз пришла. Заварка в верхнем шкафчике, слева. Нет, справа. Справа.

Надя подошла к шкафчику. Открыла. Справа стояла банка с надписью «Чай», слева «Соль». Надя достала чай, заварила. Пока шумел чайник, она незаметно огляделась. На холодильнике висели жёлтые листочки. Много. «Выключить газ». «Ключи — на крючок». «Позвонить Диме — не ругаться». «Лекарства утром — розовая, вечером — белая». Почерк был твёрдый, учительский, но на нескольких листочках буквы разъезжались.

— Вы что, давно лекарства принимаете? — спросила Надя как бы между прочим.

— Какие лекарства? Витамины.

— Ага.

На столе рядом с хлебницей стояла пластмассовая коробка с отделениями по дням недели. Надя повернула её к свету. В отделении «воскресенье» лежали две таблетки: одна розовая, другая белая. Вечерняя доза. Утренняя уже была выпита или нет? Надя не знала.

Рогачёвка

Они уговорили Наталью Ивановну поехать на дачу на следующий день. Не в качестве рабочей силы, а просто посмотреть. Она сопротивлялась: «Какая ещё экскурсия?» Потом смягчилась и согласилась с видом уставшего полководца. Дима взял на работе отгул, Надя отпросилась на полдня.

Рогачёвка оказалась в сорока минутах езды на юг. Дачный посёлок на краю леса, старые домики, яблони в цвету, запах влажной земли и сирени. Участок Натальи Ивановны находился в самом конце улицы. Дом был небольшой, бревенчатый, с верандой, с огородом, на котором ровными рядами темнели свежевскопанные грядки. Что-то явно было посажено: между грядками виднелись колышки с бумажными бирками.

Надя прошлась вдоль рядов, нагибаясь к биркам. «Морковь», «Свёкла», «Редис». Бирки были написаны разным почерком: часть чётким, часть корявым. На одном колышке значилось «Горох 3 мая», на соседнем «Горох 3 мая». На третьем «Горох 4 мая». Но на всех грядках стояла одна и та же зелёная поросль.

— Она сажала три дня подряд одну и ту же грядку, — тихо сказала Надя Диме.

— Может, у неё такой метод?

— Не думаю.

Наталья Ивановна тем временем прошла в сарай. Надя увидела, как она нагнулась и вытащила что-то из-под верстака. В руке у неё была двухлитровая пластиковая бутылка из-под лимонада, до половины наполненная мутной жидкостью голубоватого оттенка.

— Вот, — гордо сказала свекровь. — Раствор для опрыскивания. Мне сосед посоветовал. Вот этим надо обработать яблони.

Надя подошла ближе и принюхалась. Резкий, металлический запах. Она взяла бутылку, повертела. На этикетке от лимонада «Дюшес» красовались яркие фрукты. Жидкость внутри была густо-голубой.

— Наталья Ивановна, что это?

— Купорос.

— Какой? Медный?

— Не знаю. Сосед сказал, нужен купорос. Я купила в магазине, развела в воде. По инструкции.

— По какой инструкции?

— На пакете было написано.

— Покажете пакет?

Свекровь начала шарить по полкам. Пакет нашёлся на подоконнике: полотняный мешочек, на котором значилось «Медный купорос, 100 г». Надя изучила этикетку, потом взвесила бутылку в руке.

— Тут не меньше полутора литров, — сказала она. — Сколько вы насыпали?

— Весь пакет.

— На сколько литров воды?

— На... на два.

— Наталья Ивановна, это концентрация процентов пять. Для весеннего опрыскивания яблонь нужен раствор в десять раз слабее. Если вы этим обработаете листья, они сгорят. А если ребёнок или собака... — Надя замолчала.

— У нас нет ребёнка, — резко ответила свекровь. — И собаки нет. Я сама решаю, чем мне опрыскивать свои яблони.

— Но вы же бутылку из-под лимонада использовали, — тихо сказала Надя. — Она стоит в сарае. Сюда приедут внуки.

— Какие внуки?

— Наши. Мой живот видите?

Наталья Ивановна замерла. На лице её промелькнуло что-то такое, чего Надя раньше никогда не видела: растерянность, почти детская.

Разговор на веранде

Все трое сидели на веранде за столом, где стояли три чашки с чаем и тарелка нарезанного батона. Дима вытащил термос из машины. День выдался пасмурный, тёплый, над яблонями вяло ползли облака.

— Мама, — сказал Дима, — я хочу тебя спросить прямо. Ты была у врача?

— Я каждый год у врача.

— Я не про диспансеризацию. Про память.

Наталья Ивановна поставила чашку на блюдце. Тихий звон показался очень громким.

— Кто тебе сказал?

— Никто. Надя заметила.

Свекровь повернула голову к невестке. Взгляд у неё был прямой, тяжёлый, как в те далёкие времена, когда Надя стояла у директорского стола с грамотой за олимпиаду.

— И что ты заметила, химик?

— Что вы путаете грядки. Что бутылка из-под лимонада. Что таблетки в коробке лежат на воскресенье, а сегодня понедельник. Что у вас на холодильнике двадцать записок. Что сегодня утром вы вышли в разной обуви.

— Это мелочи.

— Да. По отдельности мелочи.

Наталья Ивановна посидела молча. Потом сказала глухо:

— Я была у невролога. В феврале. Он назначил обследование. Сказал, что это ранняя стадия. Не обязательно тяжёлая, может идти медленно. Дал таблетки и сказал: больше двигаться, заниматься руками, не сидеть в четырёх стенах.

— Почему ты не сказала? — спросил Дима.

— А что бы ты сделал?

— Я бы...

— Вот именно. Ты бы начал меня жалеть. Или бы повёз по врачам. Или бы приставил ко мне сиделку. А я сорок лет учила людей, Дима. Сорок лет я отвечала за четыреста человек. Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня как на больную.

— Мама.

— И в апреле я купила эту дачу, потому что врач сказал: заниматься руками. Я думала: вырастим что-то, будем вместе приезжать. А как попросить? Я же не умею просить. Я умею приказывать. — Она горько усмехнулась. — Вот и приказала. В шесть утра. А ты, Надя, правильно сделала, что отказалась. Нельзя людям приказывать в шесть утра.

Надя не нашлась с ответом. Она только положила ладонь на руку свекрови, на сухие, пятнистые пальцы. Наталья Ивановна не отдёрнула, хотя сначала напряглась.

Список

Ночью Надя долго не могла уснуть. Дима лежал на спине и смотрел в потолок. Он вдруг сказал:

— Я всю жизнь на неё злился. А она, оказывается, боится.

— Она всегда боялась, — сказала Надя. — Просто раньше это выглядело как строгость.

— Что нам теперь делать?

— Для начала повести к неврологу в хорошую клинику. Не районную, а профильную. Сделать МРТ, сдать анализы. Посмотреть, что на самом деле: возрастные изменения или что-то серьёзнее. Выяснить, какие таблетки.

— Она не согласится.

— Согласится, если я пойду с ней.

— Ты? Она же тебя терпеть не может.

— Дим, она сегодня сказала, что я правильно сделала, отказавшись. Это почти признание в любви.

Дима засмеялся тихо, в подушку. Потом повернулся к ней и положил руку на живот.

— А ребёнок?

— Что ребёнок?

— Ты уверена, что хочешь, чтобы он рос рядом с такой бабушкой?

— А ты хочешь, чтобы он вообще не знал бабушку?

Дима не ответил. Через минуту ровно задышал, заснул. Надя полежала ещё немного, потом встала и пошла на кухню. Достала блокнот, села за стол и начала писать. Заголовок вывела крупно: «Дача. Правила». Ниже, по пунктам.

«1. Все ядовитые вещества хранятся в металлическом шкафу, который запирается на ключ. 2. Никаких бутылок из-под напитков. Только оригинальная упаковка с этикеткой. 3. На каждой грядке бирка с датой и названием. Дату ставит тот, кто сажает. 4. Газовый баллон перекрывается вечером, проверяет Дима. 5. Телефон с собой, всегда, включён».

Прочитала. Потом зачеркнула слово «правила» и написала сверху «Договорённости». Правила Наталья Ивановна не потерпит. Договорённости, возможно.

Неделя спустя

Через неделю в субботу они поехали на дачу втроём. Теперь уже по приглашению, которое Наталья Ивановна озвучила по телефону, на удивление вежливо: «Если вы не заняты, мы с вами могли бы...» Дима слушал и еле сдерживал смех.

На участке стоял тёплый безветренный день. Яблони уже отцвели, на ветках завязывались крошечные зелёные плодики. Наталья Ивановна встретила их в старом ситцевом платье, в аккуратной косынке и в ботинках на правильной ноге.

— Здравствуйте, — сказала она. — Рассада готова. Только вы, химик, посмотрите, а то я опять напутала.

На веранде стоял стол, на столе лотки с рассадой, на каждом бумажная бирка. Надя подошла, прочла. «Помидоры. Ранние. 18 мая». «Перец. 18 мая». «Огурцы. 19 мая». Почерк был крупный, ровный. Рядом лежал свежий блокнот с надписью «Дневник участка».

— Это вы сами?

— Сама. Каждый день записываю: что посадила, что полила, чем подкормила. Вечером перечитываю. Если не помню, смотрю в блокнот.

— Очень разумно.

— Знаю. Я же педагог, — проворчала свекровь, но в голосе слышалась гордость.

Они провозились до вечера. Дима копал, Надя, по настоянию свекрови, сидела на лавочке и давала указания. Наталья Ивановна высаживала помидоры по линейке. Бутылку из-под лимонада Надя забрала ещё в прошлую субботу, слила раствор в канистру и отвезла на пункт приёма, а купорос запретила держать в сарае. Новый пакет, правильно разведённый, стоял в железном ящике с замком. Ключ Наталья Ивановна носила на шее на шнурке, как медальон.

К вечеру она устала. Села на крыльцо рядом с Надей, вытирая руки о передник. Помолчала. Потом сказала, не глядя:

— Невролог через две недели. Дима записал. Ты поедешь?

— Поеду.

— Не потому что жалеешь?

— Нет. Потому что вы моя свекровь. Мы с вами не подружимся, Наталья Ивановна. Но вы бабушка моего ребёнка.

Свекровь кивнула. Видно было, что слова эти, сказанные без сантиментов, понравились ей больше любых утешений.

— Только не называй меня «мамой», — предупредила она. — Не выношу.

— Не буду.

— И не приказывай мне в шесть утра.

— А вы мне.

— Договорились, — кивнула Наталья Ивановна.

Они посидели ещё, глядя, как Дима, ругаясь вполголоса, пытается вбить колышек для подвязки. Солнце уходило за лес, и в траве начинали верещать кузнечики. Наталья Ивановна смотрела на сына с нежностью, которой Надя в ней раньше не замечала. И вдруг спросила:

— Надя, а когда ему было пять лет, он в этой самой траве нашёл ежа. Принёс домой в шапке. Помнишь?

— Я не знала Диму в пять лет.

— Ах да, — сказала Наталья Ивановна. Пауза была короткой, но ощутимой. — Конечно. Не знала. Это в другой жизни было, на другой даче. У отца. Он тогда ещё жив был.

Надя ничего не ответила. Только придвинулась поближе и положила голову ей на плечо, чего никогда раньше не делала. Свекровь вздрогнула, но не отстранилась.

Впереди были неврологи, анализы, трудный разговор с Димой о том, что дальше, долгие месяцы и годы, в которых неизвестно, что окажется сильнее: упрямство Натальи Ивановны или её болезнь. Но сегодня на веранде стояли подписанные лотки, на каждом бирка с датой, и кто-то аккуратным учительским почерком вывел на последней: «Всё посажено. Ждём».