— Катя, маме дачу строить — отдай свои сбережения — Сергей, муж

Холодильник гудел как раненый зверь. Катя прижала ладонь к белой эмали, чувствуя вибрацию сквозь кончики пальцев. Так проще было не кричать. За спиной стоял Сергей, пахнущий дешёвым пивом и машинным маслом. Его дыхание учащённое, нервное — таким оно бывало только перед скандалами.

— Ты слышал себя? — выдохнула она, разглядывая жёлтые пятна на пластиковой полке. Вчерашний борщ проступил сквозь контейнер. — Это деньги на операцию маме. Той, которая меня вырастила.

Супруг шаркнул сапогом по линолеуму. Трещина возле балконной двери стала длиннее за зиму. Сейчас, в апреле, она напоминала синюю молнию на бледном небе пола.

— Твоя мать уже три года как на инсулине сидит, — голос Сергея дрогнул. Он всегда нервничал, когда заходило о деньгах. — А моя живет в хибарке с прогнившим полом. Ты хоть раз видела, как она воду из колодца таскает в шестьдесят пять лет?

Пластиковая свадьба

Они справляли четвертую годовщину, когда тёща Сергея впервые заговорила о даче. Катя тогда мыла посуду после праздничного ужина — макароны с тушёнкой и салат «Мимоза» из консервированной горбуши. Голос из дешёвого телефона на диване звучал громко, будто свекровь стояла рядом:

— Сынок, у Ольги Петровны участок за гроши отдают. Рядом речка, грибы... — старушка кашлянула. — Я бы и сама, да пенсии хватает только на таблетки.

Сергей молча смотрел на жену. Его глаза — серые, узкие, как у волчонка — блестели. Катя знала этот взгляд. Так он смотрел на последний кусок мяса в супе, когда они экономили на еде. Так смотрел на её новое пальто из секонда.

Чёрная копилка

Сбережения хранились в жестяной банке из-под леденцов «Монпансье». Катя завела её после того, как у матери обнаружили диабетическую стопу. Врач в районной поликлинике тыкал карандашом в рентгеновский снимок:

— Видите эти затемнения? Это гангрена начинается. Нужна операция в Москве, рублей триста минимум.

Каждый месяц она откладывала по пять тысяч — половину зарплаты уборщицы в бизнес-центре. Сергей делал вид, что не замечает пропажу из общего бюджета. До сегодняшнего дня.

— Ты даже не спросила, сколько нужно, — муж швырнул на стол пачку сигарет «Примы». Из кармана его засаленной куртки выглядывал уголок фотографии — свекровь на фоне покосившегося дома. — Всего сто семьдесят. Остальное брат даст.

Катя медленно вытерла руки о фартук с выцветшими ромашками. Внизу, под их съёмной двушкой, заиграла гармонь — сосед-алкоголик праздновал получку. Где-то за стеной плакал ребёнок.

Игра в молчанку

Три дня они не разговаривали. Сергей спал на раскладушке в кухне, громко переворачиваясь ночью. Катя слышала, как он ворчал во сне, смешивая матерные слова с «мамой» и «дачей». На четвертое утро он перестал брать её сэндвичи на работу.

— Возьми, — она протянула бумажный пакет с бутербродом. Колбаса торчала рваным краем из-под куска батона.

— Не надо, — муж натянул куртку. На локтях уже виднелись заплатки. — Мама передала окорок. Говорит, ты слишком худая.

Катя сглотнула комок обиды. Свекровь всегда находила способы напомнить, кто в доме главная женщина. То носки связанные пришлёт, то варенье в банках с закруткой «только для Сереженьки».

Ночные переговоры

Он пришёл пьяным. Не буйным, каким бывал раньше, а тихим и липким, как осенний дождь. Упал на кровать, не снимая ботинок. Катя притворилась спящей.

— Кать... — пальцы вонзились в её плечо. — Я же не прошу всё. Половину. Ну, сорок процентов.

Она ворочалась, считая трещины на потолке. Их было четырнадцать. Последняя напоминала контур дачи с трубой.

— У мамы ногу отнимут, — прошептала Катя. Голос звучал чужим, будто из того самого холодильника.

Сергей засмеялся. Горько, с присвистом.

— А у моей крыша протечёт — и она сгинет в этой деревне как собака. Ты хочешь выбрать между двумя старухами?

Комиссионный магазин

Катя стояла перед витриной с выцветшими платьями. За стеклом болталась бирка «50% скидка на вещи с жёлтыми ценниками». В кармане её ветровки лежала банка «Монпансье» — 172 340 рублей. Ровно столько весила человеческая нога.

— Девушка, купите что-нибудь? — продавщица в вязаной кофте щёлкала семечки. — Вот костюмчик польский, почти новый.

Катя потрогала рукав. Ткань пахла нафталином и чужим потом. Где-то в Подмосковье свекровь мечтала о черепичной крыше. В Чебоксарах её мать стирала бинты для повторного использования.

Телефон завибрировал. Сергей прислал фото — пожилая женщина в валенках тащит ведро по заснеженной тропе. Подпись: «Мама сегодня».

Автобусная станция

Она купила два билета. Один — до Москвы, на поезд «Ласточка». Второй — до деревни Покровка, откуда родом был Сергей. Конверты с деньгами лежали в разных карманах сумки. Оба адресата ждали ответа.

У кассы толкались гастарбайтеры. Молодой таджик в рваной куртке бережно прижимал к груди пластиковый пакет с деньгами. Катя вдруг ясно представила, как его семья в далёком кишлаке считает дни до перевода.

— Эй, вы занимаете? — бабушка в платке тыкала костылём в её ногу.

Катя отшатнулась. Конверты зашуршали, словно живые. Она всё ещё не знала, какой из них выбросит в почтовый ящик.