— Если откажешь, считай, что матери у тебя больше нет! — крикнула Тамара Викторовна дочери в трубку

В шесть утра в цеху хлебозавода №2 пахло так, что новые сотрудники первую неделю ходили с кружащейся головой. Тёплые дрожжи, поджаренная корка, мука, висящая в воздухе тонкой взвесью. Полина Рогозина проработала здесь четыре года и этого запаха уже не замечала. Она замечала цифры: температуру в расстойном шкафу, влажность теста, время выпечки в третьей печи. Она была технологом смены и отвечала за то, чтобы тридцать тысяч булок за ночь вышли одинаковыми.

Фото: treehouse1977, CC BY-SA 2.0, https://www.flickr.com/photos/13071852@N00/4640467556

Телефон в кармане халата завибрировал в десять минут седьмого, в самый напряжённый момент: из расстойки как раз выкатывали противни с формовыми батонами. Полина бросила взгляд на экран. «Мама».

— Полина, — сказала Тамара Викторовна высоким, дребезжащим голосом, — я тебе полчаса назад звонила. Почему ты не приехала?

— Мама, я на смене. Я тебе вчера говорила: с шести до восемнадцати. Звонила ты мне, кстати, четыре минуты назад, а не полчаса.

— Не умничай. Стёпа плакал всю ночь, я не сомкнула глаз. Мне нужно, чтобы ты приехала немедленно и забрала его на два часа. Я не прошу, я требую.

— Я не могу уйти с работы.

— Что значит не могу? Он твой брат, а ты его сестра. Я тебя растила, кормила, одевала. А теперь, когда мне нужна помощь, ты отказываешься. Если откажешь, считай, что матери у тебя больше нет!

В цеху загудел транспортёр. Старший пекарь Рафик, пожилой татарин с седыми усами, поймал её взгляд и показал на часы: третья печь через три минуты. Полина закрыла глаза на секунду, потом открыла и сказала ровно:

— Мама, я перезвоню в обеденный перерыв. Не раньше.

Она отключилась до того, как мать закончила фразу. Руки у неё дрожали, когда она подошла к печи. Три минуты спустя она заметила, что на одном из противней тесто осело на два сантиметра ниже нормы. Это была её ошибка: накануне ночью, дежуря у кроватки, она забыла проверить температуру в расстойке и записала в журнал данные по памяти, а не по прибору. Брак вышел небольшой, всего два противня, но за четыре года на заводе с ней такого не случалось.

Как всё началось

Два года назад, в двадцать четыре, Полина съехала от матери. Не из-за ссоры, а из-за Геннадия. Он появился в двухкомнатной квартире на Левобережье летом, представился «другом семьи» и остался. Был он крупный, шумный, с вечно мокрыми губами, и любил говорить падчерице, проходя мимо в коридоре: «Ну, красавица, совсем расцвела». Полина сначала отшучивалась, потом начала запираться в комнате, потом сказала матери. Тамара Викторовна отмахнулась: «Он добрый, просто не умеет по-другому». После этого Полина стала искать съёмную комнату.

Мать отнеслась к её отъезду спокойно, даже с облегчением. «Правильно, пора, — сказала она. — Втроём в двух комнатах тесно. Скоро парня приведёшь, а куда?» Полина поняла, что её не держат, и это оказалось больнее, чем если бы держали.

Целый год она перебивалась. Работала упаковщицей на том же хлебозаводе, снимала койку в общежитии, ночами училась на заочном технологическом. Потом её заметили, перевели в лабораторию, потом дали смену. К двадцати шести годам она снимала однокомнатную квартиру на улице Орджоникидзе, ездила на работу на трамвае и переводила матери по пять тысяч в месяц, когда получалось. Не из долга, а потому что так привыкла. Звонила редко. Мать звонила ещё реже. Полина решила, что раз уж так сложилось, то сложилось.

В середине июня, поздно вечером, телефон зазвонил, и Полина, увидев на экране «Мама», испугалась. Тамара Викторовна плакала в трубку так, что слов было не разобрать.

— Геннадий ушёл. Я пришла с работы, а его нет. Вещи собрал, деньги из шкатулки забрал и микроволновку унёс. Он меня бросил, Полина.

— Нужно написать заявление в полицию, — сказала Полина. — Я вызову такси, съездим вместе.

— Нет, не надо. Пусть идёт. Мне теперь всё равно. Мне рожать в ноябре.

Полина решила, что ослышалась.

— Что?

— Я беременна. Мне сорок семь, я знаю. Мы с Геной долго хотели. Он, когда узнал, радовался как ребёнок. А что случилось сегодня, я не понимаю. Может, испугался. На учёте мне гинеколог прямо сказала, что риски высокие, и посоветовала прервать. Представляешь? Я тут же написала на неё жалобу. Не место таким в медицине.

Полина промолчала. Она вспомнила все его «ну, красавица» и подумала, что человеку, который не побоялся так говорить с девочкой, ничего не стоило уйти от беременной. Но вслух сказала только:

— Хорошо, мама. Родишь, раз решила. Я помогу.

— Конечно, поможешь. Я одна не справлюсь. Ты же мать без помощи не бросишь?

Эта фраза, «ты же мать не бросишь», осталась в Полине как заноза. Она не понимала, почему именно с этого момента она стала не просто дочерью, а чем-то вроде аварийной службы.

Четыре месяца

Остаток лета и осень Полина жила в режиме курьера. После смены она заезжала в магазин, аптеку и на рынок, ехала на Левобережье, поднималась на пятый этаж без лифта и разгружала сумки. Мать лежала на диване под пледом и говорила, что у неё то давление, то спина, то тошнота, то нервы. Врач в консультации, другой, спокойный и пожилой, говорил, что для сорока семи она держится прекрасно и ей надо ходить, а не лежать. Тамара Викторовна жаловалась на него тоже.

Полина мыла посуду, стирала, мыла полы. Вечерами она сидела с матерью на кухне, слушала про соседок, про Геннадия, про то, как мать «ради него всё бросила». Когда она пыталась мягко спросить, как мать себя чувствует по-настоящему, та обижалась: «Ты что, не веришь?»

Степан родился двадцатого ноября, на два дня раньше срока, весом три двести. Роды прошли тяжело, но обошлись без осложнений. Мать вернулась домой через пять дней и первые сутки не отпускала Полину ни на шаг. Потом сказала, что одна не справится.

— Переезжай ко мне на время. Пока я не окрепну.

— У меня работа, мама. Смена в шесть утра.

— Ты по ночам будешь вставать, а днём работать. Что тут сложного? Я после родов восстанавливаюсь, мне нельзя недосыпать. Врач сказал.

Полина вспомнила, что врач говорил совсем другое, но возражать не стала. Она слишком устала. Её поразило другое: мать впервые за много месяцев смотрела на неё с надеждой, а не с требованием. «Может, ей правда страшно», — подумала Полина и перевезла к ней две сумки.

Степан с рождения был на смеси: у матери молока не оказалось, и она не пыталась его налаживать. Ночью он просыпался каждые три часа. Мать спала. Один раз Полина осторожно разбудила её и показала на плачущего ребёнка. Тамара Викторовна, не открывая глаз, сказала: «Ты же умеешь. Ты справишься, а мне завтра вставать». И отвернулась к стене.

Так прошёл декабрь. Полина вставала к Степану в час, в четыре, иногда в половине шестого, потом в шесть пятнадцать была на заводе. Днём она засыпала стоя, в курилке, на подоконнике в лаборатории.

Тридцать первого декабря смену закончили в два часа, Полина купила по дороге мандарины и пришла на Левобережье в надежде вздремнуть до вечера. В прихожей стояли материны босоножки на каблуках. Тамара Викторовна сидела перед зеркалом в синем платье, которое не надевала с прошлого Нового года, и пыталась застегнуть молнию на спине. Молния не сходилась.

— Я поправилась, — сказала она, не оборачиваясь. — Или платье село. Как думаешь, я не старая для него?

— Для кого, мама?

— Ни для кого. Просто. — Она отвернулась от зеркала и сказала жёстко: — Посиди со мной сегодня. Я стол накрыла, одна не хочу. Стёпа поспит, мы вдвоём посидим, как люди.

Полина хотела ответить, что у неё глаза слипаются, что она не спала нормально с ноября и мечтает просто упасть лицом в подушку. Но увидела на кухонном столе миску оливье, нарезанную селёдку, свечи и две бутылки лимонада. Мать накрывала на двоих. Она села и просидела до одиннадцати, пока не уснула, положив голову на руку. Мать накрыла её пледом и сказала в пустоту: «Спасибо, что приехала». Полина этого не слышала.

В январе всё повторилось. Старший пекарь Рафик однажды поймал её, когда она задремала у весов, и сказал по-отечески: «Поля, ты себя угробишь». Она отмахнулась. А вот тем утром, когда мать позвонила с требованием приехать, она допустила ту самую ошибку с расстойкой.

Обеденный перерыв

В обед Рафик нашёл её у раздевалки, протянул стакан крепкого чая в подстаканнике и пододвинул ящик, чтобы она села.

— Два противня, это ерунда, — сказал он. — Я о другом. Ты у нас лучший технолог в смене, я это при всех говорю. А последний месяц ходишь как сонная муха. Что дома?

— Брат маленький. Мать одна не справляется.

— Мать сколько лет?

— Сорок восемь.

— Ну, значит, справляться она может. — Рафик отхлебнул из своего стакана. — У меня жена тоже в сорок два двойню родила. Я после рейса, бывало, не спал сутки, но уж свою часть делал. А если кто-то один тянет, а второй спит, это не семья, а смена на конвейере. Поговори с ней. Только не кричи, а как с поставщиком: что можешь, чего не можешь, по пунктам.

Полина засмеялась впервые за неделю. Совет был про производство, но оказался точнее многих.

В половине первого Полина вышла в коридор у проходной, села на подоконник и набрала мать.

— Ну наконец-то, — сказала Тамара Викторовна. — Я думала, ты вообще забыла. Ты едешь?

— Мама, нет. Я не поеду.

— То есть как это?

— Сегодня после смены я приеду, потому что должна забрать вещи. Я съезжаю обратно к себе. Я не могу так жить. Я сплю по четыре часа, сегодня испортила партию теста, мне нельзя так работать. У меня на заводе люди рядом с горячими печами, и если я заснула, это опасно не только для меня.

— А Стёпа? — голос матери взлетел. — Ты бросаешь родного брата?

— Я не бросаю. Я предлагаю по-другому.

— Не хочу слушать. Ты бессердечная. Я думала, ты другая.

— Мама. Давай я скажу, а потом ты решишь, слушать или нет. Я составила график. По будням к тебе будет приходить Лариса, твоя сестра, она согласилась на три дня. Соседка баба Зоя, ты же знаешь, у неё внуки выросли, готова сидеть вечерами за небольшую плату, я её плачу сама. По субботам приезжаю я, с утра до обеда, и забираю Степана гулять. Ночью ты встаёшь сама. Это твой ребёнок, мама. Я не могу быть его матерью.

В трубке было тихо. Полина слышала только дыхание и далёкий звук включённого телевизора.

— Значит, ты отказываешься, — сказала мать наконец. Голос стал холодным. — Хорошо. Значит, считай, что у тебя нет матери. Я с тобой не хочу разговаривать.

— Мама...

Короткие гудки. Полина посмотрела на экран, потом на свои руки, на въевшуюся в кожу муку, и неожиданно подумала: вот и всё. Она давно боялась этого дня. А вместо страха пришла усталость, такая, что хотелось лечь прямо на подоконник и уснуть.

После смены она всё-таки поехала на Левобережье. Дверь ей никто не открыл, хотя в квартире горел свет и слышно было, как плачет Степан. Она постояла минуту на площадке, потом открыла своим ключом, быстро собрала вещи, положила на тумбочку в прихожей график, напечатанный на листе А4, как рабочую технологическую карту, и ушла. Мать сидела в комнате с ребёнком на руках и не вышла.

Тишина

Две недели Тамара Викторовна не звонила. Полина набирала её дважды, сбрасывали. Лариса, тётка, позвонила на четвёртый день и сказала шёпотом:

— Приходила к ней. Она на меня накричала, что я заодно с тобой. Но Стёпу взяла, посидела. Вроде справляется.

— Вроде?

— Не знаю, Поля. Сама как тень. И глаза красные. Но не гнала.

Полина спала. Первые три дня она просто спала, просыпаясь только на смену. На четвёртый день проснулась в пять утра без будильника, лежала в тишине и слушала холодильник. Тишина казалась непривычной, потому что в ней не было плача. Она вспомнила, как укачивала Степана, как он засыпал у неё на плече, цепляясь крошечными пальцами за воротник, и поймала себя на том, что скучает. Не по матери. По нему.

В конце января, в четверг, около девяти вечера, телефон зазвонил. Мать.

— Полина, — сказала она, и в её голосе не было ни крика, ни дребезжания, — у Стёпы температура тридцать девять. Я измерила три раза. Не сбивается. Я дала сироп, как в инструкции, не помогает. Я не знаю, что делать. Лариса не берёт трубку, баба Зоя спит. Я не хочу тебя просить. Просто мне страшно.

— Мама, вызывай «Скорую», я еду.

— Я вызывала. Сказали ждать два часа, много вызовов.

— Раздень его до подгузника, оботри водой комнатной температуры. Окно приоткрой на минуту. Я скоро.

Она вызвала такси, потом, не доверяя ему, набрала подругу, у которой была машина. В квартиру матери вошла в десять вечера. Тамара Викторовна стояла в коридоре в мятой кофте, с ребёнком на руках. Лицо у неё осунулось, под глазами тёмные круги, волосы не расчёсаны. Выглядела она на все свои сорок восемь.

— Дай мне его, — сказала Полина.

Степан горел. Она положила его на кровать, ощупала животик, посмотрела горло фонариком от телефона. Горло было красное. «Скорая» приехала в одиннадцать, врач поставил диагноз: ОРВИ, жаропонижающее свечами, обильное питьё, наблюдать. Больница не требовалась. Врач ушёл. Мать села на край кровати и закрыла лицо руками.

— Я думала, он умрёт, — сказала она в ладони. — Я смотрела на него и думала, что я его не выращу. Мне сорок восемь лет. Я умру, а он останется один.

— Мама, у него просто простуда.

— Я не про это.

Полина села рядом. Степан лежал между ними, посапывая, с влажным лбом.

— Я не про это, — повторила Тамара Викторовна. — Я хотела тебе сказать... Когда Гена ушёл, я не ребёнка боялась. Я боялась, что в квартире никого не будет. Что я приду с работы и тишина. Ты уехала, он уехал. Я решила: пусть будет ребёнок, тогда в доме кто-то останется. А потом оказалось, что ребёнок — это не тот, кто остаётся с тобой. Это тот, ради кого надо вставать ночью. И я не смогла. Я не умею, Поля. Я тебя растила, но рядом был твой отец, потом бабушка. Я только кормила и водила в садик. Просто не говорила тебе.

— Ты не говорила мне многого, — сказала Полина. — Ты ни разу не спросила, как я живу.

— Я знаю.

— Как я там одна жила два года. Как мне было с Геннадием. Ты сказала, что он добрый.

Мать подняла лицо. Оно было мокрым и некрасивым, без привычной маски обиды.

— Он говорил тебе что-то? Что-то лишнее?

— Говорил. Я тебе сказала, а ты не услышала.

Тамара Викторовна долго молчала.

— Значит, я не услышала, — произнесла она наконец. — Я ещё тогда выбрала, что мне удобнее не слышать.

Это было не извинение. Полина поняла это и не стала требовать большего. Она сидела рядом, слушала дыхание брата и чувствовала, как злость, копившаяся полгода, оседает куда-то вниз и становится просто знанием.

Суббота

Утром Степану стало лучше. Температура упала до тридцати семи и пяти. Полина дала ему питьё, поменяла подгузник и, не успев сообразить, что делает, поставила вариться кашу. Мать спала на диване в одежде. Она проспала до девяти, впервые за много недель не вставая по первому плачу.

Когда она вышла на кухню, Полина мыла чашки.

— Ты осталась на ночь, — сказала Тамара Викторовна.

— Да. Но это один раз. Завтра я на смене, в воскресенье мне надо выспаться. Я приеду в субботу, как договаривались.

— А если я позвоню раньше?

— Позвони. Я скажу, могу ли. Если смогу, приеду. Если нет, скажу, что нет, и не буду обещать.

— Это не как у людей, — сказала мать.

— Это как у нас, — ответила Полина.

Тамара Викторовна подошла к столу, села и смотрела на дочь, которая сушила чашку полотенцем. Она будто хотела что-то сказать, но не находила слов. Наконец произнесла:

— Ты оставила график. Вот этот, на холодильнике. Лариса мне объяснила. Я хотела выбросить, а потом посмотрела, как у тебя там расписаны дни и время... У меня на работе никогда так толково не писали.

— Я технолог, — сказала Полина. — У меня на тесто есть карта. На ребёнка тоже вышла.

Мать неожиданно фыркнула, потом засмеялась, коротко и сипло, как человек, который давно не смеялся. Из комнаты откликнулся Степан. Они обе повернули головы.

— Иди, — сказала Полина. — Это к тебе.

— Нет, — сказала мать. — Это к нам. Ты же здесь.

— Сегодня здесь, — ответила Полина.

Она вытерла руки, прошла в комнату и взяла брата на руки. Он посмотрел на неё мутными, ещё болезненными глазами и вцепился пальцами в воротник, как в ту первую ночь. Полина прижала его к плечу и подумала, что в субботу приедет обязательно. А вот что будет в следующую, через месяц, через год, когда мать позвонит в очередной раз и скажет те же слова, она не знала. Ответ придётся давать каждый раз заново.