— Придумаете что-нибудь, вы же как-то тут живёте! — бросила Наталья и пошла к калитке

В субботу в начале июня у нас на участке было ровно пять гостей, и каждый из них умудрялся находиться сразу в трёх местах. Я стояла на веранде с половником и считала до десяти. Дети, точнее, внуки двоюродной сестры мужа, чьи родители уехали на вахту, носились вокруг бассейна и поливали друг друга из шланга. Собака по кличке Бублик, обычно общительная и добродушная, сидела под лавкой и не выходила даже за сосиской.

Фото: normanack, CC BY 2.0, https://www.flickr.com/photos/29278394@N00/2637278520

— Карина, Михаил, я на вас рассчитываю, — Наталья появилась на крыльце с сумкой через плечо и уже в босоножках. — Мне на работе звонили, срочно вызывают в Калугу. Я поеду, а вы тут с ребятами.

— Вы же завтра хотели вместе уезжать, — осторожно сказала я.

— Завтра хотела. Сегодня вызывают.

Мне бы следовало насторожиться. Наталья работала администратором в частной клинике, о срочных вызовах мы не слышали ни разу за пять лет. Но я слишком устала за эти три дня, чтобы думать. С пятницы мы кормили пятерых, чистили воду в бассейне, который дети превратили в болото, и отмывали крыльцо, которое мой муж красил в мае две недели подряд. Единственное, чего я хотела: чтобы они уехали.

— Ну, езжайте. Рады были повидаться, — сказала я и поймала на себе взгляд мужа.

— Вот и прекрасно. Внуки, пока! Бабушка уехала! — Крикнула Наталья.

Внуки даже не обернулись. Зато из дома вышла Татьяна Александровна, мать Натальи, Мишина тётка, семидесятивосьмилетняя прямая, как жердь, женщина в панаме. За ней вился шлейф запаха валидола.

— Наташа, ты что, одна едешь? — спросил Михаил и вышел наперерез, преграждая калитку. — А дети? А мама?

— Останутся с вами. На следующие выходные я приеду.

— Погоди. В смысле останутся?

— В прямом. Побудут у вас недельку. Что такого?

— А кормить мы их чем будем? — Михаил даже опешил. — Всё, что мы закупили на неделю, они уже съели. Твои внуки умяли даже сухари и старое печенье из банки!

— Придумаете что-нибудь, — Наталья закатила глаза. — Вы же как-то тут живёте? Значит, где-то есть магазин.

— Может, ты съездишь, привезёшь продуктов? Ты на машине.

— Мне некогда, и бензин сейчас недешёвый. Пусть ваш Кирилл из города привезёт, ему всё равно делать нечего. Фрилансер! Знаю я таких, сидит целыми днями дома, в игрушки играет.

Наш Кирилл в двадцать четыре года вёл три проекта по вёрстке и зарабатывал не меньше отца, но объяснять это было бесполезно. Михаил побагровел. Он открыл рот, но Наталья, заметив это, переключилась на другой тон:

— Миш, ты что. Я же вернусь. Ты тут всё детство провёл, мама тебя в лагерь не отпускала, кормила. Вот и плати по счетам.

Это был неожиданный удар. Он стоял, как вкопанный, и не мог ничего ответить, потому что отчасти это было правдой. Мишины родители и вправду оставляли его у тёти Тани каждое лето, а сами работали геологами в экспедициях. Но что именно мы «задолжали» тридцать лет спустя, я не понимала.

— Тётя Таня меня кормила, и я ей за это благодарен, — сказал Михаил медленно. — Но расплачиваться за детство чужими внуками и пустым холодильником я не обязан. Извини.

— Неблагодарные, — скривилась Наталья. — Родственниками называетесь!

Она ушла, хлопнув калиткой. Минуту спустя во дворе завелась машина. Дети по-прежнему визжали в бассейне, а Татьяна Александровна стояла с поджатыми губами и смотрела в сторону дороги.

Картошка

Вечером, когда мы наконец уложили детей в мансарде, Татьяна Александровна вышла на веранду и объявила, что хочет поговорить. Она села на плетёное кресло, достала из сумки старый холщовый мешочек, развязала верёвку и высыпала на ладонь три мелкие, розоватые картофелины.

— Вот. Это надо посадить.

— Что посадить? — не поняла я.

— Картошку. Завтра. Вот здесь, на лужайке, она у вас всё равно пустует.

— Татьяна Александровна, это газон, — сказал Михаил. — Я его два года выращивал. Ремонт с дренажем делал.

— Вот именно. Земля у вас хорошая, ухоженная. А ты траву стрижёшь, как будто она тебе доход приносит.

— На газоне картошка расти не будет. Тётя Таня, у нас огорода нет, мы сознательно его не заводили. Мы же в Москву ездим, зелень на подоконнике растёт, а грядки нам некогда пропалывать.

— А я прополю.

— Нет.

Татьяна Александровна медленно поднялась. Я видела, как у неё налилось лицо, как задрожали губы. Она начала что-то говорить, сначала тихо, потом громче, потом перешла на крик, которого я не ожидала от такой сдержанной женщины. Она кричала, что мы жадные, что мы не понимаем, что Миша стал городским, зазнался, что она всю жизнь работала на земле, что ей никто не указ. Потом осеклась, схватилась за грудь и опустилась в кресло.

Я бросилась к ней. Пульс частил, лицо было серым, пальцы холодные. Я двадцать два года проработала детской медсестрой в областной больнице, но давление мерила тысячи раз. Принесла тонометр и увидела: сто девяносто на сто.

— Дыши, — сказала я ей, как дышала с детьми. — Вдох на четыре, выдох на шесть. Сейчас таблетку положим.

— Не хочу я твою таблетку, — прошептала она. — Не хочу. Мне картошку надо посадить.

— Посадите, — сказала я, не раздумывая. — Дышите.

Михаил смотрел на меня поверх её головы, и в его взгляде был вопрос, на который я отвечала взглядом: потом. Мы довели тётку до комнаты, уложили, дали каптоприл. Минут через сорок давление упало. Она заснула, не выпуская мешочек из рук.

Ночью я проснулась от шороха за стеной и зашла проведать тётку. Она не спала. Лежала, глядя в потолок, и на тумбочке рядом с её очками лежал развязанный холщовый мешочек.

— Не обижайся на меня, Карина, — сказала она неожиданно. — Я знаю, что шумела.

— Я не обижаюсь. Вы просто нас напугали.

— А я сама напугалась. — Она помолчала. — Наташка мне врёт. Не про работу, она в клинике на ставке, ей никто ночью звонить не станет. Она уезжает, и не смотрит мне в глаза. Тридцать лет я вижу, как она врёт: прячет руки в карманы. Что-то случилось, а мне не говорят. Поэтому я про картошку и вспомнила. Когда внутри всё дрожит, мне надо что-то посадить.

Я села на край кровати. Тётка Таня повернула ко мне лицо, в полумраке совсем маленькое и сухое.

— Я эту картошку двадцать лет в подполе берегу, — тихо продолжила она. — Сорт мой, я его с аспиранткой Ларисой вывела в восемьдесят девятом. Раньше созревает на неделю, крахмала много, фитофторой не болеет почти. Станцию закрыли, образцы выбросили, теперь в Москве такого нет. У меня осталось три клубня. Сохраню до весны, ещё один год, и всё, они выродятся. Мне нужно, чтобы кто-то их посадил, пока у меня руки держат. А Наташка с Алькой не хотят, им это всё старьё.

— Я не обещаю, что получится, — сказала я.

— И не надо. Я про другое прошу. Не прогоняйте меня сразу. Я знаю, что в вас устала. Я тут неделю поживу и уеду.

Тогда я впервые подумала, что стоит выяснить, что же такое случилось у Натальи. Хотя ещё не знала, что мы узнаем это через несколько часов, из уст пятилетней девочки в пижаме с единорогами.

Что сказали дети

Утром первой вниз спустилась Злата, пятилетняя, в пижаме с единорогами. Она села на кухне напротив меня, болтая ногами, и спросила прямо:

— А бабушка Наташа когда за нами приедет?

— В следующую субботу, — ответила я. — Она на работе.

— Нет, — серьёзно сказала Злата. — Она не на работе. Она у тёти Али в больнице. У тёти Али родился сыночек, но он очень маленький, и его положили в такую коробку со стеклом. Бабушка Наташа говорила по телефону, что ему нужен этот... кувез. И чтобы мы никому не говорили, а то прабабушка Таня расстроится.

Я поставила чашку на стол так медленно, что она не звякнула.

— Злата, а давно тётя Аля родила?

— Позавчера. До того как мы приехали. Она в Калуге.

Я хорошо знала, что значит «кувез». Знала, что родиться раньше срока на четыре недели, при весе чуть больше килограмма, значит неделями жить под лампой, на капельницах, на аппарате вентиляции, и что в таких случаях матери не отходят от палат. И знала, что отец у таких малышей часто вызван на вахту, а бабушки в панике разрываются. Женщина, которая вчера наговорила нам про «плати по счетам», привезла детей к нам, чтобы они не видели её лица в эти дни.

Я набрала Мише в мессенджере короткое сообщение: «Спустись, срочно». Через минуту он появился на кухне, помятый, с кружкой в руке.

— Что ещё? — спросил он.

— Наташа не в Калугу на работу поехала, — сказала я тихо, чтобы не слышала Злата. — У Али преждевременные роды. Сын в реанимации. Дети знают, бабушка не знает.

Миша опустился на стул. Лицо у него вытянулось, потом стало упрямым и очень уставшим.

— Почему она нам не сказала?

— Потому что в прошлом году она хотела приехать к нам на Троицу с ночёвкой, а ты сказал: у нас не гостиница. Помнишь? Она тогда обиделась и решила, что просить нас не будет никогда.

— Я сказал, потому что у нас был заказ на сад, я не спал три ночи!

— Миш. Я сейчас не про это.

— Знаю, — выдохнул он. — Но она могла просто попросить. Я бы поехал. Я бы с детьми остался. Хоть на месяц.

— Она не умеет просить. Она умеет приказывать. Это её способ жить.

Калуга

Мы отправились втроём: я, Михаил и Бублик, которого оставить было не на кого. Детей мы доверили соседке Нине, моей бывшей коллеге по больнице, она согласилась присмотреть до обеда за три тысячи и бутылку вина. Татьяна Александровна к тому времени проснулась, поела каши, потребовала лопату и ушла к дальнему забору, где, по её словам, «земля ещё не испорчена». Мы не стали с ней спорить.

По дороге в Калугу Миша почти не говорил. Бублик сопел на заднем сиденье, за окном мелькали придорожные кафе и туманные после дождя поля. Только у поста ДПС он вдруг сказал:

— Мне семь лет было, когда меня к ним первый раз привезли. Я плакал по ночам, по маме. Тётя Таня приходила, садилась на край кровати и молча чистила мне яблоко. Тонкой лентой, не обрывая кожуру. Я смотрел на эту ленту и забывал плакать. Двенадцать лет подряд она так делала, каждое лето.

— Ты мне этого не рассказывал.

— Я сам забыл. Вернее, помнил, но не понимал, что это такое. Когда Наташа вчера сказала про счета, я разозлился, потому что услышал в этом шантаж. А она, наверное, говорила про это. Про яблоко.

— Или про то, что не знает, как попросить.

— Или про это, — согласился он.

Областной перинатальный центр стоял на окраине, за бетонным забором, и пахнул хлоркой, цветами и страхом. На третьем этаже, у стеклянных дверей отделения, мы увидели Наталью. Она сидела на жёстком пластиковом стуле и смотрела в одну точку. Сумка валялась рядом. Босоножки были те же, но один ремешок расстегнулся, и она этого не замечала.

Увидев нас, она вздрогнула, потом нахмурилась, как человек, которого застали за чем-то неприличным.

— Вы как узнали?

— Злата рассказала, — ответила я. — Наташ, ты почему молчала?

— Потому что мне не нужна жалость, — резко сказала Наталья. — Я знаю, как вы на меня смотрите. Алька в двадцать три родила, муж у неё вечно по вахтам, у сына тоже вахта, дети сами по себе. Все думают, что мы как-то неправильно живём.

— Никто так не думает.

— Думают. Вы вчера как на нищих смотрели. А я не нищая. Просто мне не с кем было оставить детей. Мать с давлением, ей нельзя волноваться. Я не могла им сказать правду. Она бы приехала сюда и упала бы прямо в коридоре.

— Так вот почему ты про «плати по счетам», — сказал Михаил, стоя перед ней с опущенными руками. — Если бы ты сказала по-человечески, я бы поехал за твоими детьми в тот же день.

— Я не умею по-человечески, — прошептала Наталья. — Я вообще ничего не умею, когда страшно.

Она заплакала. Тихо, зажимая рот кулаком. Я присела рядом и обняла её за плечи, и поймала себя на том, что обнимаю женщину, с которой три дня назад не хотела дышать одним воздухом.

— Что врачи говорят? — спросила я.

— Килограмм шестьсот. Тридцать недель. Дышит сам, но слабо. Говорят, ближайшие три дня решающие. Алька в палате, ей уже можно ходить, она его через стекло гладит рукой в перчатке.

Михаил присел напротив и впервые за все эти дни заговорил мягко.

— Наташ. Дети у нас, пока ты нужна здесь. Столько, сколько нужно. Продукты закупим, Кирилл привезёт, я ему позвонил. И мать твою я из огорода не выгоню. Пусть сажает картошку.

— Что она там посадит?

— Не знаю. Какую-то свою.

Наталья вытерла лицо ладонью и вдруг усмехнулась сквозь слёзы:

— Свою. Она с этими клубнями всю жизнь не расстаётся. Это сорт, который она вывела в институте. Станцию закрыли двадцать лет назад, все образцы пропали, у неё осталось три штуки в погребе. Она их до сих пор бережёт, как детей. Я пыталась на своём участке посадить, там соседи травят всё подряд химией, она отказалась. Говорила: «Они не выживут». Вот и повезла к вам.

Я переглянулась с Мишей. Он тихо выругался себе под нос, не в адрес Натальи, а в свой.

Две недели спустя

Картошку в тот понедельник посадили на задворках участка, там, где раньше у Мишиных родителей была компостная куча. Земля там была чёрная, жирная, и тётя Таня два часа ходила вокруг неё в панаме, перебирая комья между пальцев, как ювелир. Рядом с ней, в резиновых сапогах по колено, шагал наш Кирилл, которого Наталья неделю назад назвала бездельником. Он приехал в воскресенье с пакетами продуктов и остался на ночь. Не спорил, не оправдывался, просто копал вместе с тётей Таней, и они почти не разговаривали.

— Клубни целиком не режь, — командовала она сыну, когда Миша вынес им третью лопату. — Они у меня и так мелкие. Глазками вверх, на ладонь глубины.

— Понял, баб Тань, — коротко ответил Кирилл. Он вообще весь день отвечал коротко, и я подумала, что отец в нём узнаёт самого себя в двадцать лет.

Бассейн мы слили и отмыли, розы пересадили. Крыльцо Миша перекрасил в третий раз и сказал, что красить в последний, дальше будет облицовывать плиткой. Дети две недели ходили у нас по пятам, привязавшись к Бублику и ко мне. Злата называла меня «тётя Карина-доктор» и каждый вечер просила померить ей давление.

В пятницу позвонила Наталья. Голос у неё был хриплый, но уже не панический.

— Килограмм девятьсот, — сказала она. — Сам сосёт из бутылочки. Врач сказал, что, если так пойдёт, через месяц-полтора переведут в обычное отделение.

— Хорошо, — ответила я. — Дети в порядке, Татьяна Александровна копает. Хочешь, привезём их к тебе на выходные?

— Нет. Я сама приеду в субботу. Надо забрать и... — она замолчала. — Карин. Ты на меня сильно обиделась?

— Не знаю, — честно сказала я. — Обижалась. Потом поняла, что ты не со зла. Но слова про «плати по счетам» я не забыла.

— Я тоже не забыла, — сказала Наталья. — Не переживай, я больше так не буду.

Я не была уверена, что это правда. Но в трубке слышалось что-то, чего раньше не было: паузы, в которых человек перед тем, как ответить, думает.

В субботу к воротам подъехала знакомая серая машина. Наталья вышла из неё с усталым лицом, с новой стрижкой, в аккуратных босоножках. Мы с Мишей стояли на крыльце, и я заметила, что у него в руке заранее приготовлено ведёрко с краской.

— Заходи, — сказал он. — Чай есть. Только вытирай ноги, а то я крыльцо только что покрасил.

Она посмотрела на крыльцо, потом на нас, потом на дальний угол участка, где в чёрной земле зеленели тонкие, но упрямые росточки.

— Взошла? — тихо спросила она.

— Взошла, — сказал Миша. — Тётя Таня говорит, что в этом году проверим, а в следующем будет что семена брать.

Наталья кивнула. Постояла ещё секунду, вытерла ноги о коврик, так тщательно, как не вытирала никогда, и шагнула на крыльцо. А я, глядя ей вслед, подумала, что гостей мы теперь будем ждать уже иначе, но как именно, пока не знаю.