— Иди отсюда, бабка, не твоё дело, — сказал мне Леха. Осенью он позвонил мне в три часа ночи

Меня зовут Тамара Сергеевна, мне шестьдесят один год, и тридцать четыре из них я проработала на подстанции скорой помощи в Ярославле. Сначала фельдшером на выезде, потом, когда спина не выдержала носилок, диспетчером. Я принимаю вызовы по ночам. Живу одна, мужа похоронила семь лет назад, детей у нас не было. Всё это я говорю не для жалости, а чтобы было понятно, почему я в тот июльский день остановилась у детской площадки, а не прошла мимо.

Фото: TheeErin, CC BY-SA 2.0, https://www.flickr.com/photos/27073477@N00/4163718544

Смена кончилась в восемь утра. Но тот день выдался не обычный: накануне вечером до нас докатилась весть, что один из наших водителей разбился на своей машине по дороге домой, и до обеда на подстанции никто не работал по-настоящему. Мы просто сидели в диспетчерской, пили чай и ждали, когда нам скажут, что делать дальше. Я ушла домой в начале двенадцатого, пешком, потому что автобус не хотелось.

Мой путь пролегает через сквер на Свободы, где в углу, за кустами сирени, стоит небольшая детская площадка: качели, горка, две песочницы, карусель, которую делал, по-моему, ещё мой покойный муж, когда работал в домоуправлении. Когда я подошла, на карусели сидели четверо парней лет по шестнадцать и пили пиво из банок.

Июль

Я не из тех, кто бросается воспитывать чужих детей. Я долго стояла у кустов и смотрела. На качелях под ними пять минут назад играла девочка лет четырёх с матерью. Они ушли, не дожидаясь, когда одна из банок полетит в песочницу. Мать на ходу бросила на парней взгляд, в котором было больше усталости, чем гнева. Она явно решила, что проще уйти.

Потом на площадке появился мальчик, пухлый, лет тринадцати, с совсем маленькой девочкой в пёстрой панамке. Девочка тянула его за руку к горке. Парни заметили его мгновенно.

— Леха, смотри, это Бобров из шестого «Б»! — крикнул один, рыжий, с загорелой шеей. — Боров! Ты ему вроде денег не вернул?

— Да пофиг, — ответил высокий, тот, кого назвали Лехой. — В школе поймаем.

Мальчик схватил сестру на руки, хотя та начала плакать и вырываться, и почти бегом ушёл с площадки. Тогда я и вышла из-за кустов.

Я не кричала. На подстанции мы кричим редко, там это бесполезно. Я подошла на пять шагов и остановилась.

— Ребята, здесь детская площадка, — сказала я. — Здесь играют дети. Вы им мешаете. Ругаться и пить пиво можно в другом месте.

Леха посмотрел на меня оценивающе. У него было узкое лицо, прищуренные глаза, и на левой руке синела татуировка, нарисованная, видимо, ручкой. Он выдержал паузу, чтобы друзья успели оценить.

— Иди отсюда, бабка, не твоё дело, — сказал он. — Ты кто вообще?

— Твоя участковая? — хохотнул рыжий. — Андрюха, спроси у неё документы.

— Серый, не лезь, пусть постоит, — лениво отозвался тот, кого назвали Андрюхой, и сплюнул в песок.

— Карга старая, — добавил Серый и показал мне жест, который я видела много раз за тридцать лет, чаще всего от пьяных на вызовах.

Я не обиделась. Я вдруг заметила, что у меня очень ровный пульс. Я стояла и думала, что эти же голоса, этот же хохот и эти же интонации я слышу в трубке, когда мне звонят в три часа ночи и спрашивают, что делать, потому что «Серый упал и не дышит». Обычно в такие минуты голоса не хохочут. Они срываются, шепчут, повторяют одно и то же.

— Хорошо, — сказала я. — Я вас запомнила. Вас четверо: Леха, Андрей, Серый и четвёртый, которого вы называете Даней, вон тот, у забора. Я хорошо запоминаю голоса, это моя работа. Если вы когда-нибудь позвоните мне ночью, не пугайтесь, если я отвечу вам по имени. Я диспетчер скорой помощи. Номер вы знаете.

Они на секунду замолкли. Я поняла, что попала в точку, но не поняла, в какую именно. Потом Серый хмыкнул:

— Пугает.

— Что-то ещё? — спросил Леха.

— Нет, — ответила я. — Допивайте и уходите. Банки заберите с собой.

Я ушла. За спиной раздался смех, потом чей-то голос протянул «ну и бабка», потом всё заглохло. Дойдя до выхода из сквера, я оглянулась: они сидели на карусели и больше не смеялись. Один из них, самый младший, которого называли Даней, смотрел мне вслед.

Вечером я позвонила участковому и сказала, что на площадке остались осколки стекла, надо убрать. Он обещал. Я заварила чай и забыла об этом на три месяца.

Октябрь, третья смена

Наша диспетчерская занимает комнату без окон на первом этаже подстанции. Шесть столов, шесть мониторов, на стене карта города, исчерканная маркером ещё до того, как её заменили электронной. Я сижу за вторым столом от двери, потому что на первом сквозит. У меня в ящике лежат шерстяные носки, пачка печенья и блокнот, куда я записываю то, что не помещается в карточку вызова: имена, интонации, фразы, которые почему-то застряли. Блокнот этот я никому не показываю.

Ночные смены на подстанции идут по расписанию, которое никому не известно заранее. Иногда за ночь не звонит никто, и мы сидим в полутьме под гудение мониторов. А иногда телефон не замолкает с десяти вечера до шести утра. Третьего октября была как раз вторая ночь.

В тридцать минут четвёртого в наушниках щёлкнуло, и я нажала кнопку приёма.

— Скорая, слушаю вас.

Сначала шло дыхание. Частое, прерывистое, с каким-то свистом. Потом шёпот, но не тихий, а срывающийся:

— Тут... Данька упал. Он провалился. Тут крыша, пол, не знаю...

— Хорошо, — сказала я самым ровным голосом, какой у меня есть. — Я с вами. Скажите, пожалуйста, ваше имя.

— Алексей.

— Алексей, где вы находитесь? Улица, номер дома.

— Я не знаю. Мы на старой котельной. За Волжской набережной. Там завод был...

У меня есть карта, и я знаю этот район. За Волжской, ближе к Тверицам, действительно стоит заброшенная котельная, обнесённая забором с дырой, которую уже много лет никто не закрывает. Туда лазят подростки. На моей памяти оттуда привозили с ожогами, с переломами и один раз с пищевым отравлением, потому что кто-то решил там приготовить еду на костре.

— Хорошо, Алексей. Вы у главного входа или внутри здания?

— Внутри. На втором этаже. Он упал вниз... Там пол провалился, и он упал в подвал. Я его слышу, он орёт.

— Алексей, пожалуйста, не спускайтесь к нему, если вам не видно, куда ступать. Вы меня слышите?

— Я не спущусь, я боюсь.

— Правильно боитесь. Это не трусость. Сколько вас там?

— Нас... трое.

Тут мне что-то послышалось в интонации: нет, не голос, а манера. Это была короткая пауза перед словом, которую делает человек, привыкший сначала смотреть, как среагируют окружающие. Я знала эту манеру. Но спросила только:

— Алексей, сколько вам лет?

— Шестнадцать.

— Хорошо. Бригада уже выехала, вам надо просто выйти к дороге и встретить её у забора. Кто-то из вас может выйти? Сейчас.

— Нет. Мы не можем оставить Даню, мы...

— Алексей. Один человек остаётся с ним, двое идут к дороге и машут фонарём. Телефон при вас?

— При мне.

— Фонарь включите. Скажите, где, по-вашему, лежит Даня? Видите его?

Он замолчал. Было слышно, как он двигается: хрустел под ногами мусор или битое стекло, где-то далеко капала вода.

— Я вижу, — сказал он наконец. — У него нога. Там... оно торчит. Торчит кость. И кровь течёт. Много крови.

Вот это было серьёзно. Я включила второй канал связи и передала бригаде, которая шла по набережной, что подросток с открытым переломом бедра и массивным кровотечением, подвал заброшенной котельной, вход с торца. Потом вернулась к Алексею.

— Алексей, слушай меня внимательно. Ты сейчас сделаешь одну вещь, и это очень важно. Подойди к нему, но не спускайся, если не видишь пола. У вас есть верёвка или лестница?

— Есть лестница, ржавая, там прикручена к стене. Она держится.

— Хорошо. Спускайся осторожно, держась за ступеньки. У тебя есть ремень?

— Есть.

— Снимай. Это твой, или Данин, или чей угодно. Затягиваешь на ноге выше раны, ближе к паху, не на самой ране. Затягиваешь туго, так, чтобы кровь остановилась. Понимаешь?

— Я не смогу, — выдохнул он.

— Сможешь. Я с тобой. Я не положу трубку. Говори мне, что видишь.

Я не помню точно, сколько это длилось. Потом я смотрела по записи: тридцать восемь минут сорок секунд. Он спустился. Я слышала, как он дышит, как стонет Даня, как сглатывает Алексей и как он иногда выкрикивает что-то не мне, а в сторону: «Серый, фонарь свети, свети, говорю!» Серый всё же был там. Я это услышала явственно и больше не сомневалась.

— Ремень надел? Туже. Ещё туже. Так, чтобы больно было, Даня потерпит. Данила, как ты, слышишь меня?

Из трубки донёсся слабый голос:

— Слышу.

— Данила, ты в сознании, это хорошо. Не засыпай. Разговаривай с Алексеем. Расскажи ему что-нибудь. Что угодно. Какой твой любимый футбольный клуб.

Если бы вы слышали, как смешно прозвучал ответ: «Ну... "Шинник"». Это ярославская команда, не самая сильная. Алексей коротко нервно засмеялся.

— Вот и поговорите, — сказала я. — Про «Шинник» можно говорить очень долго.

Бригада прибыла через двадцать шесть минут после начала разговора. Фельдшеры спустились в подвал, один из них негромко отчитал Алексея за то, что он вообще туда полез, и тут же сказал: «Но ремень ты наложил правильно, молодец». Я слышала это сквозь шум, из трубки, которую Алексей так и не отключил. Потом по рации мне передали: «Диспетчер, принимайте, пациент мужского пола, пятнадцать лет, открытый перелом бедра, жгут наложен, обезболили, везём в областную клиническую».

— Принято, — сказала я.

В трубке стало тихо, потом заговорил шёпотом Алексей:

— Спасибо. Мы больше... я не знаю. Мы, наверное, зря там были.

— Алексей, — сказала я. — Данила сказал фельдшеру, что лежит там давно. Вы не сразу позвонили?

Он молчал секунд десять.

— Мы сначала хотели сами. Мы боялись, что нас за... что скажут, что мы пили. Серый предлагал перенести его на улицу, мы пытались, но он закричал. Мы потеряли минут двадцать. Я всё время думал, что если я позвоню, всех родителей вызовут. А потом увидел, сколько крови.

— Хорошо, — сказала я. — Ты позвонил. Это главное. Положи трубку и иди к врачам. Они всё скажут.

Я не сказала, что узнала его. Не имела права: диспетчер не обсуждает с вызывающим ничего, кроме вызова. Я записала карту, подписала, сдала смену в семь утра. И только в автобусе, когда уже ехала домой и смотрела в окно на мокрые крыши, вдруг поняла, что у меня трясутся руки. Не от нервов. От облегчения.

Ноябрь

Данила остался жив. Нога сохранилась, хотя операций ему предстояло несколько. Об этом я узнала от травматолога, который дежурил в ту ночь и позже зашёл к нам на подстанцию по другому поводу. Он сказал, что парню повезло: жгут наложили вовремя, иначе потеря крови была бы критической. «Кто-то из его друзей молодец, — добавил он. — Не растерялся».

Я кивнула, ничего не добавив.

В середине ноября, в среду, мне позвонил с проходной охранник Игорь Палыч и сказал:

— Тамара Сергеевна, к вам тут парнишка пришёл. Говорит, срочно. Не врач, школьник.

Я спустилась в холл. Он стоял у стены, переминаясь с ноги на ногу, в куртке с чужого плеча и с пакетом мандаринов в руке. За полгода он вытянулся ещё на несколько сантиметров, остриг волосы и из тонкого высокомерного паренька превратился в усталого подростка с красными веками.

— Вы Тамара Сергеевна? — спросил он.

— Да.

— Я Леша. Алексей. Который тогда звонил.

— Я знаю.

Он вскинул на меня глаза.

— Вы меня узнали? Тогда, в трубке?

— По голосу, — сказала я. — Ты мне ещё летом на площадке сказал, чтобы я шла отсюда.

Он покраснел до ушей. Протянул мне пакет.

— Это вам. Я не знал, что принести. Мандарины.

— Спасибо, — сказала я и взяла. — Хочешь чаю?

Мы поднялись в нашу комнату отдыха, где никого не было. Я поставила чайник. Он сел на край стула, как в гостях у чужих людей.

— Почему вы мне не сказали? — спросил он. — Что это вы. Тогда, ночью.

— Потому что тебе нужно было сосредоточиться на ремне, а не на том, что на проводе твоя знакомая.

— Я думал, вы нас ненавидите.

— Нет, — сказала я. — Мне просто не нравилось то, что вы делаете. Это разные вещи.

Он помолчал, глядя на чашку.

— Даня в больнице. Ему ещё две операции. Его мама на меня не смотрит. Не кричит, не ругается. Просто не смотрит. А его отец сказал, что если я подойду к их двери, то он меня на порог не пустит. Я не знаю, что делать. Мы ведь не просто так туда полезли. Это я предложил. Я сказал, что там есть что-то интересное, типа граффити, и нужно сфоткать. Даня боялся, но пошёл, потому что я его назвал трусом.

— Понятно.

— И ещё этот Бобров. Петя. Он учится в параллельном классе. Я его в сентябре в раздевалке прижал, отобрал телефон, потому что он не вернул мне деньги, которые я давал на обед. Теперь думаю, что он, наверное, мне ничего не должен. Это я просто... Понимаете? Мне стыдно, а как извиняться, не знаю. Если я подойду, он подумает, что я его опять бить буду.

Я долго не отвечала. Я знала, что он ждёт от меня совета, как дети ждут от взрослых волшебной формулы, после которой всё исправляется. Такой формулы нет. И я не стала делать вид, что она у меня есть.

— Я не знаю, что тебе делать, Алексей, — сказала я. — Правда не знаю. Я могу сказать, чего не стоит. Не стоит приходить к Даниной маме с мандаринами. Она тебя не простит от мандаринов. И не стоит говорить «прости», если ты сам не понимаешь, за что просишь прощения. Сначала нужно понять, что именно ты сделал. Не вообще, а конкретно.

— А потом?

— А потом делать то, что в твоих силах. Не слова, а дела. Но какие именно, ты должен придумать сам. Если я придумаю, это будет моя идея, а не твоя.

Он посидел ещё минуту, допил чай и поднялся.

— А как вы стали диспетчером? — вдруг спросил он. — Вам было интересно?

— Мне было тридцать шесть, и у меня болела спина, — усмехнулась я. — Интересно стало потом.

— Я хочу, наверное, на фельдшера учиться. Не знаю. В колледже есть такое отделение.

— Хорошая мысль, но сначала сдай ОГЭ без троек.

— Вы жёсткая, — сказал он без обиды.

— Я диспетчер.

Он ушёл. Игорь Палыч спросил меня, кто это был, и я ответила, что знакомый внук. Мандарины я разложила на столе в комнате отдыха, и к утру они закончились.

Суббота

В конце ноября я после смены пошла домой через сквер. Уже выпал первый снег, не тот пушистый, декабрьский, а мокрый, ноябрьский, который схватывается ледяной коркой под ногами. Шла я медленно, потому что скользко.

На площадке, в углу, где стоит карусель, кто-то был. Я сначала решила, что дворник Зульфия, которая обычно чистит площадку по субботам. Но дворник была выше ростом и шире в плечах. Я подошла ближе.

Это был Леха. Он стоял на коленях у основания карусели, в перчатках, и руками выбирал из-под железной обечайки осколки стекла, которые копились там, наверное, со всего лета. Рядом лежал мешок для мусора, наполовину полный. Он делал это не быстро, но аккуратно, и по тому, как он складывал осколки, я поняла, что работает он здесь не первый час.

Он меня не заметил. Я остановилась за кустами сирени, на том же месте, где летом стояла, когда решала, подходить или нет. Постояла минуту. Две.

Я не знала, ради чего он это делает. Может, ему велели в школе в рамках каких-то часов общественной работы. Может, Даня попросил из больницы. Может, он искал, чем себя наказать, и нашёл такой способ. А может, просто хотел начать с чего-то маленького, что видно сразу. Я не знала и спрашивать не собиралась.

Он поднял голову, перевёл дух, вытер лоб рукавом и вдруг увидел меня. Мы смотрели друг на друга метров с пятнадцати. Он не кивнул, не крикнул «здравствуйте» и не махнул рукой. Он просто выпрямился и стоял, держа в руке мешок.

Я кивнула ему. Один раз.

Потом села на скамейку у входа, достала термос и налила себе чаю. Он вернулся к своему делу. Больше мы за тот день не обменялись ни словом.

Я не знаю, придёт ли он сюда в следующую субботу. Не знаю, поговорит ли с Петей Бобровым и что у него получится, если поговорит. Не знаю, простит ли его когда-нибудь Данина мама. Не знаю, поступит ли он в колледж и дотянет ли до фельдшера, когда придут настоящие трудности, а не мандарины и мешки с осколками. Моя работа не в том, чтобы знать. Моя работа в том, чтобы быть на линии, когда позвонят.

Я допила чай, закрутила термос и пошла домой. Снег под ногами скрипел. В кармане завибрировал телефон: на подстанции просили выйти на подмену в ночь. Я ответила, что выйду.