— Тебе вредно есть, ты и так толстая, — сказал муж при гостях, а наутро Римма не приготовила обед

Римма не могла придумать, что подарить мужу на пятидесятилетие. Артур не любил вещи, которые нельзя использовать сразу: галстуки, одеколоны и бритвенные наборы годами лежали у него в нижнем ящике комода. Рыбалку он забросил, часы у него были хорошие, а на вопрос «Что тебе хочется?» он обычно отвечал: «Чтобы все было как всегда».

Фото: Рыцарь поля, CC BY-SA 3.0, https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Homemade_pirozhki.JPG

За неделю до юбилея она спросила прямо, когда он стоял у раковины и чистил зубы.

— Артур, что тебе подарить? Только скажи конкретно, а не «как всегда».

Он сплюнул, вытер рот полотенцем и посмотрел на нее с интересом, будто увидел впервые за долгое время.

— Абонемент в фитнес-клуб.

— Тебе? Ты же ходишь только до гаража и обратно.

— Не мне. Тебе. — Он повесил полотенце. — Рим, ну посмотри на себя. Ты за последние годы набрала килограммов пятнадцать. Мне перед людьми неловко. Придут Тимур с женой, Виктор Семёнович, соседи, а ты в своем платье как в чехле.

Римма стояла с телефоном в руке. Она хотела сказать, что последние три года пекла по двенадцать часов в день, что дома она не села ни разу до девяти вечера, что платье она шила сама и оно сидит нормально. Вместо этого сказала:

— Хорошо. После праздника запишусь.

— Вот и умница, — одобрил Артур и пошел смотреть телевизор.

Она осталась в ванной. Зеркало над раковиной было большое, еще от прежних хозяев квартиры, с отбитым уголком. Римма встала боком, потом лицом, втянула живот, выдохнула. Ей было сорок семь. Она работала кондитером в мастерской «Сладкая Каменка» на окраине Ижевска, в цехе с большими печами, где в ноябре температура доходила до тридцати градусов даже при открытых форточках. Бока, плечи и руки у нее были крепкие, рабочие, а лицо оставалось молодым, с ямочками. Она давно не смотрела на себя целиком. Смотрела на руки, на пальцы с коротко остриженными ногтями, на мозоли от скребка. И вот теперь Артур заставил ее посмотреть.

«Может, он прав, — подумала она. — Замечает то, что я не замечаю. Мама всегда говорила, что мужчина видит со стороны».

Список от именинника

Банкет в кафе Артур заказывать отказался: дорого и невкусно. Решил отмечать дома, в субботу, в шесть вечера. В четверг он положил на кухонный стол листок, исписанный четким инженерным почерком. Он работал начальником участка на моторном заводе и любил составлять списки.

В списке было двенадцать пунктов. Холодец, оливье, селедка под шубой, мясная нарезка, запеченная буженина, жульен, пирожки с яйцом и луком, пирожки с капустой, язык с хреном, соленья, торт, фрукты. Внизу приписано: «Рыбу красную не забудь».

— Артур, это на двадцать человек, — сказала Римма. — Нас будет девять.

— Чтоб осталось. Люди должны видеть, что стол ломится.

— А я должна видеть что-нибудь, кроме плиты?

— Ты же любишь готовить, — искренне удивился он. — Тебе это в радость.

Это была правда, и в этом было все дело. Римма любила готовить. Она любила, как расползается по кухне запах дрожжевого теста, как буженина покрывается золотистой корочкой, как оседает пена в кастрюле с бульоном. Но любила она это для себя и для людей, которые скажут «спасибо». Артур не говорил «спасибо» никогда. Он считал, что жена, которая готовит, так же естественна, как лампочка, которая светит.

Холодец она поставила варить в среду вечером, после смены. Свиные ножки, говяжий хвост, куриные бедра. Варила шесть часов, снимала пену шумовкой, добавляла лавровый лист и перец горошком, а ночью разливала по формам. Мясо она любила крупное, чтобы вилка чувствовала волокно. Желе у нее застывало ровно настолько, чтобы держать форму и таять во рту. Артур же любил холодец «как студень в столовой», дрожащий и прозрачный, и каждый раз морщился, если мяса было много.

В пятницу она взяла отгул. Директор мастерской, Галина Марковна, недовольно поджала губы. Римма была у нее лучшим кондитером, но за пять лет не взяла ни одного лишнего выходного.

— Что у тебя за праздник?

— Мужу пятьдесят.

— А. — Галина Марковна оглядела ее с головы до ног. — Тогда конечно. Только смотри, не надорвись. Ты мне нужна в понедельник целая.

В пятницу Римма испекла пирожки. Шесть противней, по двадцать штук. Тесто вымесила с вечера, оставила на ночь в холодильнике, и утром оно поднялось, как надо: упругое, пахнущее хмелем. Она любила лепить пирожки. Отрывала кусочек, раскатывала лепешку ладонью, клала начинку и защипывала шов, поворачивая пирожок на ладони. Пальцы делали это сами, без участия головы, и голова в это время отдыхала. Лучшие мысли приходили к ней именно тогда.

Но в этот раз мысли приходили одни и те же. «Пятнадцать килограммов. Перед людьми неловко. Тебе это в радость». Последний пирожок на противне получился с рваным боком и почти без начинки: фарш закончился. Она хотела оставить его себе и съесть на кухне стоя, но, пока доставала из духовки следующий противень, потеряла его среди остальных. Когда она начала выкладывать пирожки на блюдо, этот оказался в середине горы.

Суббота

К шести часам стол был накрыт. Римма достала белую скатерть, ту, что дарила ей на свадьбу тетка, с вышивкой по краю. Расставила тарелки, разложила приборы, нарезала хлеб. Сама она оделась в зеленое платье, купленное два года назад на распродаже. Платье сидело хорошо. Она нарочно еще раз посмотрела в зеркало и убедилась в этом.

Гости пришли вовремя. Тимур с женой Эльвирой принесли коньяк и букет хризантем. Сестра Римы, Лиля, приехала из Воткинска с мужем Борисом. Был дядя Артура, Виктор Семёнович, семидесятилетний седой технолог, всю жизнь проработавший на кондитерской фабрике. Была соседка Оксана с третьего этажа, женщина лет сорока, подтянутая, всегда в облегающем, с длинными бордовыми ногтями, похожая на рекламу спортивного питания.

Артура не было. Без пятнадцати семь Римма позвонила ему, и он ответил раздраженно:

— Еду, еду. На заводе задержали, там авария на линии.

— Гости сидят.

— Ну так поухаживай за гостями, ты же хозяйка!

Он появился в семь двадцать, румяный, веселый, с запахом морозной улицы и немного коньяка.

— Извините, народ! Оксану на остановке встретил, подвез, по пути же. Без машины в такой холод стоять нельзя.

Оксана вошла следом, смеясь, и шуба на ней была расстегнута до пояса. Римма заметила, что Артур придержал ей дверь и помог снять шубу. Так он не поступал уже лет десять.

Все сели. Артур, как именинник, занял центр стола. Оксана оказалась напротив, у окна. Римме досталась табуретка с края, возле двери на кухню. Стулья на всех не нашлись, а свой, мягкий, она отдала Виктору Семёновичу.

— Тебе все равно бегать, — сказал Артур, наливая гостям. — Я и не знаю, зачем тебе садиться. Ты вообще на диете. Давай нам салатик положи, и холодец, и там что-нибудь горячее. Оксан, вам холодца? Или фигуру бережете?

— У меня с фигурой порядок, — засмеялась Оксана. — Но от хорошего холодца я никогда не отказываюсь.

— Правильно! — Артур обвел стол хозяйским взглядом. — А вот некоторые не отказываются ни от чего.

За столом стало тихо ровно на секунду. Потом Тимур громко потянулся за хлебом, Эльвира принялась рассказывать про дочку, и разговор побежал дальше, как вода, которая обходит камень.

Римма встала, взяла салатник и пошла накладывать. Руки у нее не дрожали. Она отметила это с каким-то удивлением, как отмечают чужую странность.

Холодец был хорош. Это сказали все: Тимур попросил добавки, Борис, сроду не евший студень, съел две порции, Виктор Семёнович поддел кусочек вилкой, прищурился на свет и покивал, как проверяющий.

— Мясо, — сказал он одобрительно. — Крупное. Как положено. Без этой химической дрожи.

— Слишком много мяса, — отозвался Артур. — Я желе люблю. А у моей жены профдеформация. Она теперь и дома готовит как на продажу. Вот пирожок возьмите.

Он взял тот самый, рваный, с краю противня, и разломил надвое.

— Видите? Одно тесто.

Римма смотрела на этот пирожок и чувствовала, как к горлу подступает жар. Не от обиды, обида уже была, а от какой-то ясности. Она помнила, как защипывала шов, как фарш закончился на последнем. Она знала, что мужу в руки попало именно то, что она хотела съесть сама. Он не искал, не выбирал. Просто потянулся и достал.

— Я вот на той неделе пекла сама, — вдруг сообщила Оксана. — Артур Рашидович с работы заходил, чай пили. Помните, Артур Рашидович?

— Помню, — кивнул тот. — Отличные были пирожки, Оксан. Домашние. Не магазинные.

Римма поставила блюдо на стол. Она не знала, что отвечать, потому что в голове у нее щелкнуло: «На той неделе он ушел с работы в четыре и сказал, что задержится». Это не было ревностью. Это было холодное, почти бухгалтерское сопоставление дат, и оно никуда не вело. Оксана была соседкой, чай мог быть чем угодно. Но спокойствие вдруг ушло, и на его место пришла усталость такая глубокая, будто она не пекла два дня, а разгружала вагон.

Она ушла на кухню и вернулась с чаем и тортом. Торт был необычный. Привычный Артуру «Наполеон» на заварном креме она на этот раз не сделала. Времени не хватило, и она решила испечь то, что давно хотела попробовать: медовик с творожным кремом и тонкими коржами, почти невесомый, с щепоткой кардамона. Она несла его, как обычно, на подносе, и уже в дверях услышала, как Артур объясняет Тимуру:

— Нет, ты не понимаешь, у нее фантазия. То она хлеб печет с семечками, то торт какой-то из травы. Нормальную еду человеку приготовить не может.

Она остановилась. Все повернулись к ней. Она поставила торт на стол и сказала спокойно:

— Это медовик с кардамоном. Ешьте, пожалуйста.

Больше она ничего не сказала. Гости ели торт, хвалили, просили рецепт. Артур съел кусок с ничего не выражающим лицом и отодвинул тарелку.

После чая Римма начала убирать со стола. Она собрала тарелки, понесла на кухню. На кухне, у окна, стоял Виктор Семёнович и смотрел на двор. Он вышел якобы подышать.

— Хорош торт, — сказал он, не оборачиваясь. — Где училась?

— В колледже пищевых технологий. В Ижевске. Потом на практике в «Сладкой Каменке», там и осталась.

— На фабрике я сорок лет, — сказал он. — Технологом в цехе, потом начальником. Тебя бы взял к себе мастером участка. Рука у тебя настоящая. Таких немного.

Римма поставила тарелки в раковину.

— Спасибо, Виктор Семёнович.

— Ты не благодари, ты слушай. — Он повернулся. Лицо у него было усталое и неожиданно мягкое. — Племянник мой человек неплохой, но он давно путает тебя с мебелью. Мать его, моя сестра, была такая же, и отец так же с ней. Я с детства это видел и молчал. Потом сестра заболела и ушла рано. Знаешь, что она мне сказала в больнице? «Я за всю жизнь ни разу не села за свой стол первой».

Римма не ответила. Она включила воду.

— Ты скажи мне, — продолжил он тихо, — ты когда последний раз ела на своем празднике?

— Не помню.

— Вот и подумай.

Он ушел в комнату. Римма некоторое время стояла, глядя на воду, и вдруг заметила, что на руках у нее не только мозоли. На левой, возле большого пальца, был старый шрам от противня, и она вспомнила, как получила его три года назад, в первую осень в мастерской. Тогда она плакала от боли и радости: ее взяли в цех, ей платили зарплату, у нее было дело. Артур тогда сказал: «Ну, хоть чем-то будешь занята». И она согласилась, что это правильно.

Когда разошлись гости

Гости разошлись к десяти. Артур провожал Оксану до лифта, хотя она жила двумя этажами выше. Римма помыла посуду, вытерла стол, выбросила салфетки. Лиля осталась помочь и стояла рядом с полотенцем.

— Рим, ты как?

— Нормально.

— Не нормально. Ты ни разу не села. Я смотрела.

— У меня работы много было.

— Рим. — Лиля положила полотенце. — Двадцать лет назад на твоей свадьбе ты танцевала до утра, а он тебя вез домой на руках. Помнишь?

— Помню.

— Куда это все делось?

Римма вытерла руки и села наконец за стол, на ту самую табуретку. Села, потому что ноги отказались держать. Налила себе остатки чая из чайника, остывший, невкусный. Взяла с блюда чудом оставшийся последний пирожок. Он был с капустой, настоящий, румяный, полный начинки.

Ела она медленно, и впервые за вечер почувствовала вкус.

— Не знаю, Лиль, — сказала она. — Не знаю, куда. Может, я сама как-то отдала.

В прихожей хлопнула дверь, вернулся Артур. Он зашел на кухню, увидел жену за столом, сестру с полотенцем и недоеденный пирожок.

— О, наконец села. Хорошо, что вовремя. А то холодец остался, надо убрать, чтоб не испортился. И скатерть в стирку, на ней пятно от вина.

— Артур, — сказала Лиля. — Праздник был хороший. Но ты Римме сегодня наговорил лишнего.

— Я? — Он поднял брови. — Я сказал правду. Которую она сама знает. Мне что, врать? Это вы с матерью ее балуете, а потом удивляетесь, что она не следит за собой.

— Лиля, иди, такси ждет, — сказала Римма, не повышая голоса.

Лиля помедлила, обняла сестру и ушла. Артур, не дожидаясь, пока за ней закроется дверь, прошел в спальню. Римма слышала, как скрипнула кровать, как он что-то пробормотал про усталость. Она осталась на кухне и дожевала пирожок.

Ночью она не спала. Лежала на своей половине, смотрела на потолок и перебирала в голове: пятнадцать килограммов, чай с Оксаной, «ты же любишь готовить», «жена не села первой». Утром встала раньше Артура, сварила кофе и впервые за много лет не пошла в магазин за продуктами на воскресный обед. Достала из холодильника остатки холодца, нарезала черный хлеб и позавтракала сама, не торопясь, глядя в окно.

Артур вышел в одиннадцать, заспанный, в майке.

— А где обед?

— Не знаю. Посмотри в холодильнике.

— Что значит «не знаю»? Ты же всегда в воскресенье готовишь.

— Я сегодня не готовила.

Он посмотрел на нее озадаченно, потом пожал плечами, достал из холодильника сыр и колбасу и сделал себе бутерброд. Подозрительное молчание продлилось до вечера. Римма читала книгу на диване, чего не делала с лета. Артур включил футбол, но посматривал на нее поверх экрана.

Понедельник в мастерской

В понедельник Галина Марковна ждала ее в кабинете. Директору было шестьдесят два года, она носила массивные очки на цепочке и разговаривала так, словно диктовала приказ.

— Садись. Разговор есть.

Римма села.

— У меня внучка замуж выходит в апреле. Мы всей семьей заказываем торт у тебя. Но я не про торт. — Директор придвинула папку. — У нас с сыном есть планы. Он хочет открывать вторую точку в Перми, на Комсомольском проспекте. Кондитерскую с залом на двадцать мест и собственным цехом. Мне нужен технолог-руководитель. Человек, который запустит рецептуры, наберет смену и будет отвечать за качество. Я никому не доверяю так, как тебе.

— В Перми?

— Четыреста километров. Автобусом шесть часов, поездом столько же. Сначала на три месяца, потом посмотрим. Зарплата вдвое выше нынешней, проживание за счет фирмы. — Она сняла очки. — Я знаю, что у тебя муж, дом. Не требую ответа сегодня. До конца месяца.

Римма смотрела на папку. На обложке была приклеена бумажка с надписью «Пермь, концепция». Почерк у Галины Марковны был сердитый, острый.

— Почему я?

— Потому что я шесть лет наблюдаю, как ты работаешь. Ты не торопишься, не халтуришь и не врешь. Из этого получаются руководители. А еще потому, — директор чуть наклонилась, — что ты сидишь в этом цеху и считаешь себя обслуживающим персоналом. Хотя на самом деле у тебя самый тонкий вкус из всех, кого я знаю. Мне надоело на это смотреть.

Римма вышла из кабинета со странным ощущением: голова была ясная, как будто промытая. Она прошла в цех, надела фартук, встала к столу и привычно замесила песочное тесто. Пальцы работали сами, но теперь голова не отдыхала. Она считала. Три месяца в Перми. Квартира, где она прожила двадцать два года. Мама в Сарапуле, которую надо возить к врачу. Артур, который не умеет жарить даже яичницу. Артур, который сказал, что ей вредно есть.

Вечером она никому ничего не сказала. Приготовила простой ужин, куриный суп и гречку с грибами. Накрыла на двоих, расставила тарелки и села за стол первой, пока Артур мыл руки.

Он вошел, остановился в дверях и вдруг спросил:

— Ты что, обиделась?

— На что?

— Ну, на субботу. На мои слова про фитнес. Я же без злого умысла. Что я такого сказал? Что тебе надо следить за здоровьем? Это забота.

Римма положила ложку и посмотрела на него внимательно, как смотрят на человека, которого давно знаешь, но давно не рассматривала.

— Артур, а что у тебя было с Оксаной на той неделе?

Он поперхнулся.

— Что? Ничего. Чай. Она зашла за инструментами, у нее розетка не работала. Я помогал.

— Хорошо. Я просто спросила.

— Рим, ты совсем? Ты хочешь сказать...

— Я ничего не хочу сказать. Я спросила, ты ответил. Садись, суп остынет.

Он сел. Ел молча, поглядывая на жену исподлобья. Когда доел, отодвинул тарелку и сказал:

— Знаешь, я хочу, чтобы ты была красивая. Вот и все. Чтобы мне не стыдно было.

— Я знаю, — ответила Римма. — Ты хочешь, чтобы тебе не было стыдно. А чтобы мне не было обидно, ты не хочешь?

Артур открыл рот и закрыл. На лице его была растерянность человека, которому показали незнакомое слово в родном языке.

— Я не понимаю, чего ты от меня хочешь.

— Я пока сама не понимаю, — призналась она. — Но, кажется, начинаю.

Через неделю она позвонила маме. Нина Васильевна выслушала молча, потом вздохнула и сказала то, чего Римма ждала меньше всего:

— Рим, я всю жизнь так прожила. Отец твой был не лучше. Я думала, это и есть семья. Потом он умер, и я поняла, что восемнадцать лет не знала, какую музыку люблю. Только потому, что в доме играло то, что хотел он.

— Мам, а какую ты любишь?

— Сейчас слушаю старые романсы. Ты не поверишь. Включаю днем, когда никого нет. — Мама негромко засмеялась, и это был смех, которого Римма не слышала лет двадцать. — Поезжай, если хочешь. Я тут справлюсь. И знаешь... Не спрашивай разрешения у него. Спроси у себя.

В конце ноября в мастерской шла предпраздничная горячка. Римма делала торт для внучки Галины Марковны. Пробный образец: три яруса, ванильный бисквит, малиновое конфи, крем-чиз. Ярусы лежали на столе, она ровным слоем наносила крем, когда в цех зашел Артур. Он редко сюда приходил, обычно забирал ее на машине у проходной.

— Привет, — сказал он. — Я мимо ехал, думал, подвезу.

— Я еще часа два.

— Ничего. Подожду.

Он прошел вдоль столов, разглядывая стеллажи с формами, ряды лотков и мешки с мукой. Постоял у печи, где румянились эклеры. Римма ловила его взгляд украдкой и не понимала, что он видит. Артур остановился перед тортом.

— Красивый, — сказал он с запинкой. — Это ты сама?

— Сама.

— Я не знал, что у тебя так. Мне казалось... — Он замолчал. — Мне казалось, что ты просто пирожки печешь.

Она вытерла руки, подошла к нему и поставила на стол тарелку с кусочком от пробного яруса.

— Попробуй.

Он попробовал. Помолчал. Попробовал еще. На лице его промелькнуло что-то, чего она раньше не видела: не восхищение, нет, скорее неловкость человека, который всю жизнь жил рядом с чем-то, а оценил только сейчас.

— Вкусно, — сказал он. — Правда вкусно.

— Спасибо.

— Рим. А на следующей неделе ты что-то про Пермь говорила?

— Предложили место. Три месяца там, потом посмотрим.

— Ты поедешь?

Она отвернулась к столу, взяла кондитерский мешок и вывела на торте ровную белую спираль.

— Не знаю. До конца месяца должна ответить. Хочу, чтобы ты знал заранее. Не из вежливости. Просто это решение касается нас обоих. Но принимать его буду я.

Артур стоял молча. Он смотрел на ее руки, на белый крем, на ряды форм и, видимо, впервые в жизни не нашел, что сказать. Потом поднял глаза и проговорил с трудом, как человек, который учит чужой язык:

— А если я скажу, чтобы ты осталась?

— Тогда я отвечу, что услышала, — спокойно сказала Римма. — И все равно решу сама.

Он кивнул и отошел к окну. За стеклом падал мокрый ноябрьский снег, фонари во дворе мастерской светились мутными пятнами. Артур стоял спиной, и по его плечам нельзя было понять, злится он или думает.

Римма закончила спираль, отложила мешок и взглянула на часы. Было без четверти шесть. До конца смены оставалось два часа, до конца месяца девять дней, а до ответа, судя по всему, гораздо меньше, чем ей казалось неделю назад. Она сняла фартук, подошла к мужу и встала рядом у окна.

— Хочешь чаю? — спросила она. — Я себе заварю. Сяду и выпью, не торопясь.

Артур помолчал.

— Налей и мне, — сказал он наконец. И, подумав, добавил: — Я сам возьму кружки.