— Бр-р, что за родственнички у моей свекрови? Всю ванную загадили!

В пятницу вечером Алла закрывала аптеку на двадцать минут позже обычного. Сначала не сходилась касса, потом выяснилось, что поставщик привёз вместо шести упаковок сиропа от кашля шестнадцать, а накладная на шесть. Она стояла посреди склада в халате и шерстяных носках поверх колготок, потому что в марте под полом тянуло сыростью, и пересчитывала коробки второй раз.

Фото: Wonderlane, CC BY 2.0, https://www.flickr.com/photos/71401718@N00/5024673779

Екатеринбург в этом году не торопился с весной. Днём на Малышева текли ручьи, к ночи всё схватывалось корочкой, и на крыльце аптеки Алла каждое утро посыпала ступени солью сама, потому что дворник приходил к десяти, а первые покупатели с давлением и суставами — к восьми.

Телефон зазвонил, когда она запирала решётку.

— Алусь, ты только не ругайся, — сказал Павел. Так он начинал разговор, когда знал, что ругаться есть за что. — Мама звонила. К нам завтра приедут Тамара с дочкой. Это мамина двоюродная сестра, из Тагила. На пять-шесть дней. Дочке надо к врачам, какое-то обследование, у них там в Тагиле всё по очереди и через месяц.

— Какая дочка? Какие шесть дней? Паша, у нас однушка с проходной кухней.

— У нас две комнаты, ты забыла.

— Вторая комната — это мой кабинет, там стоят коробки с документами и гладильная доска. И почему мы узнаём в пятницу вечером?

— Потому что мама узнала в четверг. Алусь, ну это же родня. Не гостиница в центре, куда они пойдут?

Алла выдохнула в трубку пар. Спорить смысла не было. Надежда Яковлевна жила в Нижнем Тагиле, сына любила тревожно и громко, а к невестке относилась как к хорошей, но слишком аккуратной вещи, которая чего-то стоит, только пока не придираешься. Отказать значило получить воскресный звонок на сорок минут о том, как нынче чёрствеют люди.

— Хорошо, — сказала Алла. — Но пусть возьмут сменную обувь. И полотенца у меня считаные, я не буду потом искать, где чьё.

— Конечно, конечно, — обрадовался Павел. — Ты у меня золото.

«Золото» дома заглянуло в шкаф, достало два комплекта белья в клеточку, самых старых, и разложило их на диване в кабинете. Потом прошлась по квартире с тряпкой, хотя убирала в среду. Алла знала за собой эту слабость. Если в доме чисто, она знала, где что лежит, и голова была спокойна. Если нет, внутри включалась сигнализация, и выключить её могла только тряпка.

Гости

Приехали в субботу к обеду, с тремя сумками и рюкзаком. Тамара оказалась полной румяной женщиной лет пятидесяти пяти, в клетчатом пальто и в платке, который она сняла в прихожей и сразу стала комкать в руках. Рядом стояла её дочь Катя, худенькая, бледная, в вязаной шапке по самые брови. Шапку она не сняла даже в квартире.

— Здравствуйте, — тихо сказала Катя и посмотрела на коврик. — Мы переобуемся.

— Вот, Аллочка, вам гостинцы, — Тамара полезла в сумку, доставая банки. — Огурчики сами солили, грибы, и пирог с капустой, ещё тёплый почти, мы в электричке в пакет завернули.

Пирог был действительно хорош. Алла, которая готовила по рецептам и взвешивала муку на весах, отрезала себе второй кусок и тут же рассердилась на себя за это. Она вообще злилась с самого утра: Павел уехал на радио в студию записывать какой-то блок, оставив её встречать гостей одну.

За столом Тамара говорила много и извиняющимся тоном: что они ненадолго, что не будут мешать, что на кухне они сами, только скажите где что. Катя молчала. Она отодвинула тарелку, налила себе чаю без сахара и грела о кружку обе ладони. Кожа у неё была какая-то серая, как у человека, который давно не бывал на воздухе.

— Катенька, поешь, — шептала Тамара.

— Мам, не хочу. Потом.

— Шапку бы сняла за столом, — не удержалась Алла. И сразу пожалела, потому что Катя вздрогнула, как от окрика.

— Она простыла, — быстро сказала Тамара. — Голова мёрзнет. У нас в доме сквозняки.

В квартире Аллы сквозняков не было. Она сама меняла уплотнители на окнах осенью. Но сказать об этом вслух показалось уже совсем невежливым, и она молча понесла посуду на кухню.

Вечером Павел вернулся оживлённым, поцеловал Тамару в щёку, пошутил про тагильскую капусту, и в квартире стало теплее. Алла видела, как Катя смотрит на её мужа: настороженно, будто он мог в любую секунду спросить о чём-то неудобном. Он не спросил. Павел вообще редко замечал то, чего ему не показывали прямо.

Спать разошлись рано. Тамара с дочерью устроились на диванах в кабинете. Алла долго лежала с открытыми глазами и слушала, как за стеной в ванной включается и выключается вода. Дважды. Потом ещё раз, уже ближе к трём. Потом тихий, сдавленный звук, будто кого-то тошнило. Она подумала: наверное, пирог с капустой на ночь, и уснула.

Ванная

В воскресенье утром гости ушли ещё до того, как она встала. На кухонном столе лежала записка, написанная чёрной ручкой крупными круглыми буквами: «Ушли в поликлинику, вернёмся к вечеру. Спасибо! Тамара».

Алла сварила кофе. Павел спал, раскинувшись поперёк кровати, и она не стала его будить. Допила, взяла полотенце и открыла дверь в ванную.

Первое, что она увидела, была раковина. Вся её чаша была забита тёмными, пушистыми клочьями волос, из-под которых медленно уходила вода. Волосы лежали на бортике, на зеркале, на кафеле под раковиной. Не одна-две расчёсанные пряди, а именно горсти, будто кто-то стриг собаку.

Второе — унитаз. На белом фаянсе и на плитке рядом темнели брызги, красные, густо-розовые, местами почти бурые. Ёршик стоял мокрый, но следы никуда не делись. Красным было испачкано и полотенце, которое Алла вчера выдала гостье, — оно лежало на краю ванны, скомканное, с алыми разводами.

У Аллы потемнело в глазах. Не от страха, а от злости, такой, от которой дрожат руки. Она отступила и закрыла дверь, как закрывают дверь в комнату с чем-то неприличным.

— Паша, — сказала она громко, зайдя в спальню. — Паша, проснись. Иди посмотри, что у нас в ванной.

— Что? — Он заморгал. — Затопили?

— Хуже. Иди и посмотри.

Павел вернулся через минуту, белый и растерянный.

— Ну... Они, наверное, женские дела. Ты не придирайся, Аллочка.

— Женские дела? Паша, там волосы в раковине с мою голову, там кровь на унитазе, там полотенце, которое теперь только выбросить. Они приехали вчера. Вчера! Что они там устроили за ночь?

— Ну, не знаю. Давай я позвоню маме.

— Давай. А лучше я сама.

Она набрала Надежду Яковлевну прямо с кухни, держа телефон на громкой связи, чтобы муж слышал. Свекровь взяла трубку после первого гудка, как будто сидела над ним.

— Аллочка, здравствуй! Ну что, приехали наши? Как устроились?

— Надежда Яковлевна, — Алла говорила ровно, но слышала, как голос становится тоньше. — Я хочу понять, что это за люди. Они разнесли мне ванную. Там всё в волосах и в какой-то крови. Полотенце испорчено. У нас так не принято.

— Господи, Тамара — чистоплотная женщина, она всю жизнь в школе санитаркой...

— Я не про Тамару. Бр-р, что за родственнички у вас? Всю ванную загадили! Ночью шумели, воду лили, в раковине как после парикмахерской. Я не нанималась убирать за чужими!

В трубке на мгновение повисла тишина. Потом что-то щёлкнуло. Не в трубке — в коридоре. Кто-то открыл входную дверь ключом, который Павел вчера отдал Тамаре «на всякий случай».

Алла обернулась. В прихожей стояла Катя. Она вернулась за паспортом, оставленным в рюкзаке, и стояла сейчас, не разуваясь, с красным от холода носом и руками, опущенными вдоль куртки. Она не могла не слышать. Квартира была слишком маленькой.

— Я заберу документы и уйду, — очень тихо сказала Катя. — Я потом всё уберу. Извините, пожалуйста.

— Катя, — начала Алла.

— Я правда уберу.

Она прошла в кабинет, взяла рюкзак, вышла, не поднимая глаз, и аккуратно, без хлопка, закрыла за собой дверь. Из телефона на столе всё это время доносилось: «Алло? Алла? Что у вас там? Паша, это ты?»

— Я перезвоню, — сказал Павел и нажал отбой. Потом посмотрел на жену так, как смотрел очень редко. — Ты довольна?

Пакет в рюкзаке

В аптеке в тот день было людно: началась неделя гриппа, по которому давно предупреждали из санэпидстанции, и очередь шла до дверей. Алла работала молча, быстро, с застывшим лицом. Она выдавала лекарства, отвечала на вопросы, пробивала чеки и всё время видела перед собой Катину шапку и пальцы, которыми та сжимала лямку рюкзака.

В обеденный перерыв она, как обычно, села в подсобке с контейнером гречки и впервые за день позволила себе подумать спокойно. Кате девятнадцать. Худая, серая, мёрзнет, ночью её тошнит, не ест. В квартире она не снимает шапку. Обследование «на пять-шесть дней», хотя обычное обследование в поликлинике на неделю не растягивают.

Потом вспомнился момент у вешалки в субботу. Катя поднимала упавший рюкзак, и из бокового кармана выскользнул прозрачный пакет с лекарствами. Алла машинально подняла его и сунула обратно. Но успела прочитать названия, потому что глаз у неё был натренирован: профессия, не отключишь. Ондансетрон. Метоклопрамид. Раствор для полоскания рта с обезболивающим, такой выписывают, когда слизистая в язвах. И сверху — упаковка пластырей для катетера.

Тогда она ничего не сообразила. Теперь ложка с гречкой замерла на полпути ко рту.

Красные брызги. Были же не только на унитазе. Они были мелкие, розоватые, вода их размывала. Вот именно такой цвет бывает у мочи после некоторых препаратов, которые вводят капельно в онкологическом дневном стационаре. Алла знала это не из учебника, а потому что полгода назад к ней в аптеку приходила женщина с мамой и спрашивала, нормально ли это, и фармацевт Лиза тогда объясняла, а Алла стояла рядом.

И волосы. Не в раковине после «парикмахерской». Это был не беспорядок.

Алла поставила контейнер и несколько секунд сидела неподвижно. Потом набрала Павла.

— Что тебе мама сказала про Катю? Дословно.

— Что обследование. Алусь, я не хочу сейчас ссориться.

— Я не ссорюсь. Что именно у Кати?

— Не знаю. Мама сказала, Тамара не любит рассказывать. Говорила только, что надо в областную.

— В какую областную?

— Ну в клиническую, на Соболева. Кажется.

Соболева, 29. Областной онкологический диспансер. Алла закрыла глаза.

— Паша, я отпрошусь. Буду дома через час.

Лиза, молодая фармацевт, не задала ни одного вопроса, просто кивнула и перекинула на себя вторую кассу. Алла вышла на улицу, под мокрый снег, и первый раз за много лет не посыпала крыльцо солью.

Разговор на кухне

Дома пахло хлоркой. Ванная блестела: плитка, раковина, ёршик, даже стыки между плиткой кто-то прошёл зубной щёткой. Красное полотенце сушилось на батарее, выстиранное, но уже серо-розовое навсегда. Рядом лежали аккуратно сложенные влажные тряпки.

Катя сидела на кухне за столом. Шапка по-прежнему была на ней. Тамара ушла в магазин за хлебом, сказал Павел и тут же исчез в комнате, как исчезают мужья, понимающие, что в этом разговоре они лишние.

Алла села напротив. Руки она положила на стол, чтобы не теребить рукав.

— Катя, я должна кое-что спросить. Это на Соболева?

Катя подняла глаза. В них не было ни обиды, ни страха, одна усталость.

— Вы видели пакет.

— Видела. И ванную видела. И я утром, по-моему, наговорила тебе гадостей.

— Вы сказали «загадили». — Катя смотрела на свои ладони. — Я слышала. Мне не обидно, если честно. Я сама боялась, что так будет. У меня после капельницы моча красная, это нормально, мне говорили. Но я ночью не успела дойти, меня вырвало мимо, и я пыталась это... — она запнулась. — Потом волосы. Они начали лезть позавчера. Я думала, сбрею их до отъезда, мама купила машинку, но я не смогла. Дома на людях не смогла. А тут решила, что ночью можно. Пока все спят.

— Надо было сказать.

— Кому? Вам? Вы бы начали жалеть. Все начинают. — Катя говорила без вызова, просто объясняла. — Я в Тагиле сказала подругам, что мне делают операцию на позвоночнике. Они присылают мне смайлики и сердечки. А соседка тётя Люся, узнав, перекрестила меня во дворе. Прямо при всех. Я потом неделю не выходила.

— Лимфома?

— Лимфома Ходжкина. Вторая линия. Первая не до конца помогла. — Катя усмехнулась. — Врачи говорят, шансы хорошие. Я им верю, они ничего не обещают, а это лучше, чем когда обещают.

— И Тамара не сказала Надежде Яковлевне?

— Мама сказала, что сказала. Только «обследование». Она боится, что в семье начнут шептаться. У нас уже так было, когда папа болел. — Катя вдруг подняла голову. — Вы нас не гоните, пожалуйста. Мы поедем в гостиницу. Я просто хотела не одна, мама на работе потеряет место, если надолго, а в гостинице тоже страшно ночью, если плохо станет.

У Аллы перехватило горло. Она давно не слышала, чтобы кто-то так просил, и одновременно так спокойно допускал, что сейчас получит отказ.

— Никто не уезжает, — сказала она. — Я тебе уже нахамила, и это скверно. Второе скверное — выгнать после этого. Ты остаёшься. И ванная — это пустяки. Я виновата не в том, что мне была неприятна грязь, а в том, что я назвала вас... так, не разобравшись. Я работаю с лекарствами одиннадцать лет. Мне следовало догадаться сразу, ещё когда ты вечером не пила воду.

— Откуда вы знаете, что не пила?

— У тебя губы потрескались. Вчера я решила, что это от шапки.

Катя тихо засмеялась, и от этого смеха Алле стало стыдно ещё сильнее.

Вечер и четверг

Тамара вернулась с хлебом, увидела, что дочь и хозяйка сидят на кухне, и застыла в дверях, будто ожидая приговора. Алла встала и сказала просто:

— Тамара, садитесь. Я всё поняла, давайте чай и без извинений.

Тамара села, не снимая пальто. Помолчала и вдруг заплакала — тихо, по-деревенски, закрывая рот ладонью.

— Я Наде хотела сказать, — выдавила она. — А потом подумала, она болтливая, по всей родне разнесёт. И Катя просила. Мы вам лишнего беспокойства не хотели.

— Беспокойство у нас так и так было бы, — ответила Алла. — Только вы бы нам его отдали, а мы бы вам помогли.

Вечером она позвонила Надежде Яковлевне сама. Разговор вышел тяжёлым. Свекровь сначала оправдывалась, потом перешла в наступление, потом всхлипнула:

— Как же я могла знать? Тамара сказала «обследование»! Я бы вам хоть лекарства из Тагила привезла, там у нас своя фармацевт, она по-божески отпускает.

— Надежда Яковлевна, лекарства нужны другие, и они выдаются по назначению, — Алла старалась говорить мягче, чем хотелось. — Я просто хочу, чтобы вы не делали вид, что не заметили, как Тамара отмалчивается. Она вас боится. Вы громко говорите о чужом.

— Я? — возмутилась свекровь. — Громко?

— Вы мне вчера по телефону полчаса рассказывали, как у вашей соседки сына посадили.

Повисла пауза. Потом Надежда Яковлевна сказала, уже тише, чем когда-либо:

— Ладно. Передай Тамаре, что я никому. Никому ни слова.

— Лучше скажите ей сами.

В понедельник Алла договорилась с Лизой о подмене на четверг. Во вторник вечером пришла домой с пакетом: в нём лежали тёмно-синие полотенца, три штуки, которые не показывают пятен, плотная клеёнка для края ванны, пачка одноразовых пелёнок и антисептический гель. Положила на полку в ванной и ничего не сказала. Катя заметила и тоже промолчала, только в её взгляде на секунду что-то изменилось.

В четверг Алла повезла их на Соболева на своей машине. Поликлиника при диспансере была полна людей в масках, в платках и в шапках. Алла с удивлением поняла, что здесь Катя перестала сутулиться: никто не смотрел на неё сострадательно, никто не шептался. Здесь все были такими же. Она шла рядом с Тамарой по коридору, читала таблички на дверях, и Алла заметила, что Катя уверенно подаёт регистратору направление и называет свой номер.

Капельницу ставили четыре часа. Алла просидела их в коридоре на скамейке рядом с Тамарой, которая рассказывала про мужа, умершего три года назад, и про то, что она не знает, как называть болезнь дочери вслух, поэтому называет «обследованием». Алла слушала. Она впервые за много лет не смотрела на часы.

Вечером Катя вернулась в её квартиру измотанная, зелёная, и сразу легла. Ночью Алла слышала, как она снова ходит в ванную, и теперь не стала притворяться спящей. Она встала, постучала и спросила:

— Нужна помощь?

— Нет. Просто воды хочу.

— Я принесу.

Она принесла стакан с соломинкой. Катя сидела на краю ванны, на клеёнке, в шапке и в Пашиной старой футболке, и смотрела на свои руки.

— Алла, можно ещё одну просьбу? Только если вы не против.

— Говори.

— Машинка у мамы, но у неё рука дрожит, она меня порежет. Я хочу сбрить всё, что осталось. Не могу больше смотреть, как оно падает в еду. Вы не могли бы?

Алла ответила не сразу. Она никогда никого не стригла, кроме своих коротких чёлок маникюрными ножницами, и сама это знала.

— Я могу попробовать. Но если выйдет ступеньками, ты не будешь смеяться.

— Буду. Но не сразу.

Они закрыли дверь. Катя сняла шапку. Под ней оказались короткие светлые клочки, неровные, просвечивающие кожей. Алла включила машинку, провела от затылка ко лбу, и на плечи упала первая серая прядь. Потом вторая. Хлопья летели на клеёнку, на плечи, на пол. Алла их не убирала. Она работала сосредоточенно, ровно, как делает рецептуру: по порядку, не торопясь.

Закончив, она провела ладонью по гладкой голове. Катя смотрела в зеркало. На неё глядела девочка с большими серыми глазами, красивая и очень взрослая.

— Я похожа на призывника, — сказала Катя.

— На очень симпатичного призывника, — ответила Алла.

Катя прыснула, потом зажала рот ладонью, и обе замерли, прислушиваясь, не проснулась ли в комнате Тамара. Не проснулась.

Утром они втроём завтракали на кухне. Катя в платке, который Алла одолжила из своего шкафа, расписном, красно-синем. Тамара смотрела на дочь украдкой и не говорила ни слова. Павел, вышедший из спальни в мятой майке, сказал только «ого» и тут же осёкся.

Потом Катя собрала сумку. Тамара вызвала такси на вокзал. Следующая капельница через двадцать один день, и им придётся снова ехать из Тагила, снова искать, где остановиться. Алла вынула из ящика комода запасную связку и положила на стол.

— Здесь второй ключ, — сказала она. — Смена обуви остаётся на полке, полотенца синие. Приедете — не надо звонить заранее и объяснять.

Катя посмотрела на ключи. Потом на Аллу. В её взгляде не было ни благодарности, ни облегчения, только осторожность человека, который за последний год слишком часто слышал «обращайтесь в любое время» и слишком редко видел, чем это заканчивается.

— Я не знаю, приедем ли, — честно сказала она. — Может, мама найдёт что-то ближе.

— Может, — согласилась Алла. — Ключ всё равно будет лежать здесь.

Катя кивнула. Взяла связку в руки, подержала, не убирая, и положила обратно на стол. Не отказалась, а оставила, как оставляют вещь, к которой вернутся, если решат.

Когда за гостями закрылась дверь, Алла осталась в прихожей одна. Она посмотрела на ванную. Там было чисто: она убрала всё ещё ночью. Но на полке лежали три тёмно-синих полотенца, ровно сложенные. Она взяла одно и повесила на крючок.