— Освободилась, значит, — недовольно сказала Нина. — Чего явилась? Чего здесь забыла?

Галина смотрела в окно плацкартного вагона и не узнавала собственных мыслей. Три года она представляла этот момент: как будет сидеть вот так, на нижней боковой полке, подперев щёку кулаком, и смотреть на плывущие мимо берёзы. Она думала, что почувствует счастье. Вместо этого чувствовала странную пустоту, будто внутри вынули что-то важное, а сквозняк остался.

Фото: Anton Vakulenko, CC BY-SA 4.0, https://commons.wikimedia.org/w/index.php?curid=134442079

Сумка стояла у ног: старая спортивная, с оторванной ручкой, перемотанной изолентой. В ней лежали справка об освобождении, две смены белья, направление в швейное ателье и маленький мешочек с катушками ниток. Нитки в колонии были единственной вещью, которую ей позволяли держать при себе без ограничений. Швейный цех выпускал спецодежду для нефтяников, и Галина, пришедшая туда с нулевыми навыками, к третьему месяцу строчила ровнее всех в бригаде.

За окном показались дома. Серые шиферные крыши, зелёные заборы, колодезный журавль у поворота. Станция называлась Лебяжье, но самого села отсюда не видно было, надо идти три километра полем.

Она встала, взяла сумку и пошла в тамбур, где уже толпились пассажиры с баулами и тележками. Проводница, пухлая женщина в форменной жилетке, крикнула: «Не напирайте, бабоньки, не уедем!» Поезд дёрнулся, замер. Галина сошла на узкую платформу, и в лицо ударил запах мая: мокрой земли, нагретого бетона, сирени.

Дорога и крыльцо

Она шла пешком, не торопясь. Впервые за три года можно было идти туда, куда хочешь, и никто не окликал. Она останавливалась у обочины, трогала молодую траву, срывала листок подорожника и растирала его между пальцами. Ничего не изменилось. Те же ивы вдоль канавы, тот же мостик через ручей, та же развилка с покосившимся указателем, на котором кто-то давно выцарапал гвоздём сердце.

Знакомых по дороге она не встретила и очень этому радовалась. Лишь у крайнего дома, у Валентины Егоровны, шевельнулась занавеска. Галина ускорила шаг.

Дом стоял на прежнем месте: зелёные ставни, синее крыльцо, яблоня у калитки, тоже ещё не отцветшая. Она толкнула калитку, поднялась по ступенькам и вдруг поняла, что ноги не держат. Села прямо на крыльцо, поставив рядом сумку, и несколько минут просто сидела, глядя на свои руки. Руки были красные, с короткими ногтями, с затвердевшими подушечками на пальцах: след иглы и ножниц.

За дверью послышались торопливые шаги, они остановились у неё за спиной. Галина медленно повернулась и увидела в проёме загорелого до черноты белобрысого мальчика лет шести.

— Миша? — выдохнула она.

— А вы кто, тётенька? — мальчик с любопытством разглядывал её.

— Я... А кто дома есть?

— Мама с Лизой в магазин пошли. А Стёпа...

— Мама? — переспросила Галина.

Мишка вдруг попятился и исчез в сенях. Галина закрыла глаза. «Не помнит, — подумала она. — Ему было три. Конечно, не помнит».

Через минуту дверь снова открылась, и на пороге встал высокий нескладный подросток в застиранной футболке. Он вырос на целую голову. Лицо стало вытянутым, взрослым, и очень, очень похожим на отцовское. У Галины сжалось сердце так, как сжимается от неожиданного звука.

— Здравствуй, Стёпа, — прошептала она.

Лицо его не изменилось, но в глазах на миг мелькнуло всё сразу: узнавание, радость, обида и страх, быстро спрятанные под привычной сдержанностью.

— Меня отпустили, — сказала она. — Условно-досрочно. Мишка сказал, что мама в магазин пошла...

— Это он тётю Нину так зовёт, — ответил Стёпа низким, ломающимся голосом. — Мы ей не поправляем.

— А ты?

Вопрос вырвался раньше, чем она успела подумать.

— Заходите, — сказал он вместо ответа, наклонился и подхватил её сумку. — Что на крыльце сидеть.

Горница

В доме всё осталось на своих местах. Те же половики, домотканые, полосатые, те же занавески с вышитыми петухами, тот же круглый стол у окна. Только клеёнка на столе была другая, жёлтая в мелкий цветочек, а над кроватью не висела её свадебная фотография в рамке. Галина посмотрела на светлый прямоугольник на обоях, где раньше висела рамка, и отвела взгляд. Тишину нарушали часы с гирями и жужжание мухи на оконном стекле.

Стёпа подал ей воду в стеклянной банке. Она пила жадно, большими глотками, и струйка потекла по подбородку, за воротник кофты. Вытерла рот тыльной стороной ладони, как делала в колонии, и тут же смутилась: дома так не пьют.

— А ты не помнишь меня? — спросила она у Мишки, который вернулся и стоял в дверях, приоткрыв рот. — Ну да. Отвыкли. Нина, наверное, всякого наговорила про меня.

За окном мелькнула чья-то макушка. В сенях стукнула дверь, и женский голос раздражённо произнёс:

— Чего нараспашку? Мух напустите...

Голос оборвался на пороге. Нина, сестра покойного мужа, стояла с двумя тяжёлыми пакетами, в синем рабочем халате с эмблемой фельдшерско-акушерского пункта. Ей было сорок шесть, но выглядела она старше: широкоплечая, сухая, с короткой стрижкой и вечной складкой между бровями.

— Мама! Мама! — из-за её спины выскочила тонконогая Лиза и бросилась к Галине, обхватила руками, уткнулась лицом в её живот, как маленькая.

Галина прижала дочь к себе и почувствовала, как внутри всё обваливается. Лиза выросла, ей уже одиннадцать, она была почти по плечо. От её волос пахло детским шампунем и дымом.

— Освободилась, значит, — недовольно сказала Нина. — Чего явилась? Чего здесь забыла?

Лиза напряглась, но не разжала рук.

— Я по детям соскучилась, — тихо сказала Галина. — Что виновата была, то отсидела.

— А они по матери-убийце не скучали, — ответила Нина.

Она всегда была острой на язык и никогда не любила красивую невестку.

— Неправда! — выкрикнула Лиза и осеклась, наткнувшись на тёткин взгляд.

— Дай мне побыть с ними немного, — сказала Галина. — Я так долго об этом мечтала. А потом уйду. Только дай.

Нина смотрела на неё долго и молча. Что-то мелькнуло в её лице и тут же пропало.

— Ну, гляди, коли соскучилась. За погляд денег не берут. — Она поставила пакеты на лавку. — Им тоже досталось. Только ленивый не тыкал в них пальцем: дети убийцы, дети убийцы. Стёпу из школы дважды приводили с разбитым носом. Лизу девчонки в классе чуть не затравили. Всё только утихло, а ты приехала. Ну да ладно. Лиза, пойдём, поможешь стол собрать. А ты, — она повернулась к Галине, — в печке горячая вода. Стёпа, принеси с колодца свежей. В сенях таз, мыло, мочалка. Помойся, а то пахнет от тебя.

Галина кивнула. Запах она знала: так пахнет от людей, которые долго жили в закрытых помещениях, хлоркой, сырым сукном и страхом. Она умела его не замечать, пока не оказалась в доме, где пахло хлебом.

Ужин

Она мылась в сенях, за ситцевой занавеской, и впервые за три года вода была не казённой, а мягкой, с запахом дымка. Из горницы доносился звон посуды, приглушённые голоса. Лиза что-то быстро шептала, Нина коротко отвечала. Потом пришёл Стёпа с вёдрами, поставил их у порога и молча вышел.

Она надела чистую кофту из сумки, причесалась и вошла в горницу. На столе стояла картошка в мундире, солёные огурцы, миска с вареньем, чёрный хлеб и бутылка молока. Мишка сидел на самом краешке лавки, подальше от неё, и разглядывал её из-под выгоревших бровей.

— Ты правда в тюрьме сидела? — спросил он.

— Правда.

— А там страшно?

— Скучно, — ответила Галина. — И холодно зимой. Но не страшно.

— Миша, ешь, — сказала Нина.

Ужинали молча. Лиза не сводила с матери глаз, Мишка подбирал картошку, Стёпа ел быстро, уткнувшись в тарелку, и ушёл первым, сказав, что ему надо покормить кур. Нина следила за каждым движением Галины, но ничего не говорила.

Когда посуда была убрана, Галина осталась в горнице одна. Дети разошлись, Нина вышла в огород. Тогда она, наконец, позволила себе оглядеться. На подоконнике стоял цветок в консервной банке: герань, та самая, которую она когда-то привезла из города, живучая, с красными шапками. Кто-то поливал её все эти годы.

Ночь

Ей постелили на лавке в горнице. Галина лежала на спине под старым ватным одеялом и слушала дом. Скрипнул пол, тикнули часы, где-то под потолком зашелестела мышь. Из соседней комнаты слышалось ровное дыхание Мишки.

Около полуночи дверь в сени тихо открылась. Она не повернулась, решила, что это Нина вышла по нужде. Но шаги остановились у лавки, и она поняла: Стёпа.

— Не спишь? — спросил он шёпотом.

— Нет.

Он сел на край табурета, в темноте она видела лишь очертание его плеч.

— Я хотел спросить, — сказал он. — Только ты не обижайся.

— Спрашивай.

— Ты тогда могла не бить его?

Галина закрыла глаза. Три года она готовилась к этому вопросу и знала, что он прозвучит, но не думала, что услышит его от сына в первую же ночь.

— Могла, — сказала она. — Наверное, могла. В ту минуту я не думала. Я думала только, чтобы он перестал. Он держал меня за волосы, а ты стоял в дверях. Ты помнишь?

— Помню.

— Я оттолкнула его. Он упал и ударился о печь. Я не хотела, чтобы он умер, Стёпа. Я хотела, чтобы он остановился. Но он умер. Это я сделала. Я не говорю, что я не виновата. Я виновата в том, что он умер, и в том, что вы остались одни. Суд так и решил, и я не спорю.

Стёпа молчал. Часы тикали, пол скрипнул под его ногой.

— Я следователю сказал правду, — выговорил он. — Что отец вас бил. Не в тот день, а вообще. Всегда. Что я слышал через стенку. Меня потом в школе называли предателем. Говорили: сдал отца. Хотя отец уже был мёртв.

— Я не знала, что ты говорил.

— Тётя Нина знала. Она на меня потом месяц смотреть не могла.

— Почему?

— Не знаю. — Он помолчал. — А ты зачем приехала? Если честно?

— Увидеть вас. Хотя бы раз. Потом уехать в Шадринск, там ателье берёт швею, мне уже написали. Есть место в общежитии. Я не собираюсь у вас жить, Стёпа. Не хочу вам мешать.

— А если хочешь?

Она не сразу поняла вопрос.

— Что хочу?

— Если бы можно было, ты бы хотела остаться?

Галина смотрела в потолок, где на потемневших досках плясали тени от далёкого фонаря.

— Хотела бы, — сказала она. — Больше всего на свете. Но это не только моё решение.

Он встал, постоял и ушёл, не сказав больше ни слова. Дверь в сени закрылась так тихо, что она не сразу поверила, что он ушёл.

Платье для Лизы

Утром Нина ушла на пункт в семь, оставив на столе записку: «Мишку накормить, Лизе в школу не опаздывать. Картошка в подполе, но не трогай». Галина прочла и усмехнулась: до сих пор даже записки писала так, чтобы ни одна строчка не звучала добротой.

Лиза собиралась в школу медленно, роняла заколки и то и дело оглядывалась на мать, как будто боялась, что та исчезнет. На стуле возле её кровати висело старое платье, синее в горошек.

— Что это? — спросила Галина.

— На последний звонок. Двадцать пятого. Мне оно мало. Тётя Нина говорит, купим в Шадринске, но у неё то работа, то смены...

Галина взяла платье в руки. Ткань была хорошая, плотный штапель, но кроили его явно с запасом на вырост: в плечах висело, подол по щиколотку. Она развернула, прищурилась, потрогала швы.

— Хочешь, я перешью?

— Ты умеешь? — удивилась Лиза.

— Я три года шила. Поверь, умею. Есть машинка?

Машинка нашлась в чулане: старая «Подольск» с чёрным кожухом, накрытая рушником. Галина вынесла её на свет, смазала, вставила иглу, нашла в Нинином комоде катушку синих ниток. Лиза встала на табурет, и Галина стала мерить платье по ней, закалывая булавками. Руки двигались сами, без участия головы. В колонии её научили: шов должен быть ровным, как линия на бумаге, и ни одной петли.

— Ты на тётю Нину не обижайся, — тихо сказала Лиза. — Она на самом деле добрая.

— Я знаю.

— Она про тебя никогда плохо не говорила. Только при чужих. А когда одни, она вспоминала, как вы с папой познакомились.

— Правда?

— Правда. Она говорила, что ты в клубе пела.

Галина замерла с булавкой в руке. Она не пела уже много лет. С тех пор как Николай запретил, «нечего людям голову морочить».

— Давно это было, — сказала она.

К полудню платье было готово. Она убрала лишнюю ширину в плечах, подрезала подол до колена, добавила кокетку с мелкой складкой и пришила маленькие пуговицы из банки с пуговицами, какая есть в каждом деревенском доме. Лиза надела его, подошла к зеркалу и несколько секунд смотрела на себя молча.

— Красивое, — сказала она. — Мам, а ты как узнала, что мне так пойдёт?

— По глазам.

Лиза повернулась и снова уткнулась ей в плечо. Галина гладила её по спине и думала, что в колонии у неё были и подруги, и тёплые слова, но за три года ни разу не было минуты, такой тихой и целой.

Картошка

На третий день, в субботу, был день посадки картошки. Это в деревне святое. Нина встала в пять, вывела Стёпу в огород, раздала лопаты, ведра, мешки. Галина вышла следом и без слов взялась за лопату.

— Я справлюсь без тебя, — буркнула Нина.

— Знаю. Но я постою рядом. Можно?

Нина ничего не ответила. Они работали вчетвером: Нина копала лунки, Галина клала клубни, Стёпа засыпал, Лиза с Мишкой носили воду. Солнце поднялось над соседской баней, воздух гудел шмелями. Нина время от времени бросала взгляд на руки Галины, быстрые, ловкие, и ничего не говорила.

К обеду закончили. Нина воткнула лопату в землю, вытерла лоб рукавом и сказала, не глядя ни на кого:

— Идите есть. Мне с ней поговорить надо.

Дети ушли. Нина села на перевёрнутое ведро, достала сигарету. Галина удивилась: раньше она не курила.

— Я это в последние три года начала, — сказала Нина, поймав взгляд. — Не смотри.

Она закурила, выдохнула дым в сторону.

— Я знала, — сказала она.

— Что знала?

— Что Коля тебя бьёт. Давно. Я же фельдшер, я синяки видела, когда ты приходила за йодом. Ты говорила: упала, ударилась. А я знала, что не упала. Я мазала тебе плечо, зелёнкой, и говорила: «Потерпи, он муж». Я думала, что так надо. Думала: поутихнет.

Галина стояла, чувствуя, как земля под ногами будто покачивается.

— После того как всё случилось, — продолжала Нина, — на меня смотрела вся деревня. Я брату сестра, я на пункте единственный медик, я должна была видеть. Я видела и молчала. И когда вас судили, я сказала в суде, что ты с ним ругалась, что у вас были скандалы. Правда ведь была. Но то, что он тебя бил, я не сказала. Побоялась. Мне было стыдно за него. Ещё больше за себя.

— Нина...

— Стёпа сказал. Один из нас, ребёнок. А я промолчала. Поэтому и смотреть на него не могла: он смог, а я нет.

Она затушила окурок о землю.

— Я тебя ненавидела, — сказала она ровно. — Потому что рядом с тобой я каждый день видела себя. Трусливую, глухую, правильную. Легче было думать, что ты виновата.

Галина опустилась на землю рядом, прямо на свежую борозду.

— Ты их растила три года.

— Растила. Мишка меня мамой зовёт. Я его не поправляла, потому что хотела, чтобы у него была мама. Хоть какая-то.

— А письма? — спросила Галина. — Я писала. Раз в месяц. Мне ни разу не ответили.

Нина долго молчала.

— Они в сарае, — сказала она наконец. — В жестяной коробке из-под чая. Одиннадцать штук. Я не отдавала, и не выбросила. Не знаю почему.

— Двенадцать. Последнее я отправила в апреле.

— Двенадцать. Значит, ещё одно на почте лежит.

Нина встала, отряхнула колени.

— Пошли.

Они вдвоём дошли до сарая. Нина достала с полки коробку с облупившейся картинкой слона, сняла крышку и протянула Галине. Конверты лежали ровной стопкой, аккуратно перевязанные бечёвкой. На каждом её почерк, неровный, с наклоном вправо. На верхнем написано: «Степе, Лизе и Мише. От мамы».

— Читай им сама, — сказала Нина. — Я мешать не буду. И помогать не буду. Это ваше.

Воскресенье

Галина читала письма вечером, на крыльце, когда стемнело. Сначала Лизе. Та сидела рядом, прижавшись плечом, слушала и иногда тихо поправляла: «Там не так было, мам, у нас тогда корова не телилась». Мишка пристроился с другой стороны, играл с веточкой и делал вид, что не слушает. Стёпа стоял, прислонившись к столбу, молчал, но не уходил.

Прочитала она четыре письма. На пятом голос у неё сел, и она остановилась.

— Давайте завтра, — сказала она.

— Давайте, — согласила Лиза.

Они разошлись по комнатам. Галина осталась на крыльце одна, слушая лягушек в канаве. Из сеней вышла Нина с кружкой чая и поставила на ступеньку рядом.

— Автобус в Шадринск в восемь утра, — сказала она. — Ты ведь собираешься ехать.

— Собираюсь.

— Ну и езжай, место в общежитии не будет ждать. Работу оформляй. Приезжай в субботу. Дорога недолгая, сорок километров.

Галина подняла голову.

— Ты меня зовёшь?

— Я говорю, что автобус ходит по субботам, — сухо ответила Нина. — А на последний звонок двадцать пятого приходи. Лиза в твоём платье будет. Она теперь только про платье и говорит.

Нина ушла в дом. Галина обхватила кружку обеими ладонями, чувствуя, как горячее стекло греет пальцы. Подумала, что не простила и не прощена, что всё, что сделано, не исправить, что Стёпа, возможно, никогда не назовёт её мамой, что Нина будет колоть её словами до конца жизни.

В сенях скрипнула половица. На крыльцо вышел Мишка в майке до колен, босой, сонный.

— Ты кто мне? — спросил он, потирая глаз.

Галина помолчала.

— Ты сам реши, — сказала она. — Пока можешь звать тётей Галей.

Мишка кивнул, подумал и сел рядом на ступеньку, прислонившись к её боку тёплым боком.

— Хорошо, — сказал он. — Тётя Галя. А потом посмотрим.

Она обняла его одной рукой, неловко, как держат очень хрупкую вещь. Над крышей сарая уже зажигались звёзды. Завтра надо было ехать в Шадринск. Завтра надо было начинать всё заново. Но сегодня она сидела на крыльце своего дома, и никто не гнал её отсюда.