— Позаботься о госте, жена, пусть ночует у нас, а мы ещё посидим, — сказал муж

Надежда Олеговна переводила руководство по эксплуатации винтового компрессора и застряла на слове, которое в немецком языке занимало двадцать три буквы, а в русском должно было занять всего пять. Она сидела за кухонным столом, подперев голову кулаком, а на экране ноутбука мигал курсор. Рядом стояла чашка с остывшим чаем, лежали распечатки, в которых она вчера карандашом отметила спорные места, и открытый немецко-русский словарь по машиностроению с оторванным корешком.

Фото: Muffet, CC BY 2.0, https://www.flickr.com/photos/53133240@N00/1716181893 (Openverse)

Было четверть второго ночи, суббота перешла в воскресенье. Из гостиной доносился густой, равномерный храп, как будто в соседней комнате работал небольшой дизель.

Это храпел Виталий Иванович, старший брат её мужа. А в спальне, развалившись поперёк кровати, в унисон ему храпел сам муж. И только она одна, сорока девяти лет, переводчик-фрилансер, четвёртый год работавшая на дому, сидела и пыталась объяснить немецкому компрессору, что в понедельник к девяти утра заказчик ждёт готовый текст на сорок две страницы.

Накануне

Геннадий Иванович работал мастером участка в моторостроительном объединении в Перми. Работа ему нравилась: он любил руководить, любил, когда к нему приходят за советом, любил, когда о нём говорят «у Гены в цеху порядок». Домой он приходил обычно в хорошем настроении и после ужина смотрел новости, а потом футбол.

С переводами Надежды у него были странные отношения. Он гордился, что жена знает немецкий, и рассказывал сослуживцам: «Моя читает чертежи по-немецки, как газету». Но когда она в десять вечера говорила: «Мне надо ещё поработать», он удивлялся: «Ну чего ты, это ж не завод. Сидишь дома, захотела села, захотела легла».

Надежда сначала объясняла: срок есть срок, заказчик ждёт, а за просрочку штрафуют. Потом перестала объяснять, потому что объяснения проходили мимо, как трамвай мимо остановки, где никто не выходит.

На прошлой неделе позвонил Виталий. Вернее, звонил он каждый день, но в четверг разговор вышел особенно тяжёлый. Брат мужа в июле похоронил жену Лиду и с тех пор жил один в двухкомнатной квартире на Парковом. Дочь у него жила в Новосибирске, сын в Москве, оба звонили по воскресеньям. Сноха Тамара, жена сына, приезжала с ребёнком раз в месяц.

— Я что ем, Гена? — вздыхал он в трубку. — Пельмени из пачки. И желудок что-то болит. Как будто изнутри кто-то ножом ковыряет.

— К врачу ходил?

— Да какой врач. Само пройдёт.

Геннадий положил трубку и сказал жене за ужином:

— Жалко его. Никому мужик не нужен. Лида жива была, он сам себе пуговицу не пришил.

— Может, ему к врачу? — осторожно сказала Надежда.

— При чём врач? Ему тепла нужно. Домашнего. Давай позовём его на выходные. Накормим нормально.

— Гена, у меня в понедельник сдача. Большой заказ, сорок страниц.

— Так ты в пятницу сделаешь. Ты же быстро печатаешь.

— Я не печатаю, я перевожу. Это другая работа.

— Ну, успеешь. Я тебе помогу, если что. Стол накроем, посидим по-семейному, Виталий отдохнёт.

Она посмотрела на мужа, на его открытое, доброе, довольное лицо и поняла, что спорить бессмысленно. Он действительно хотел как лучше. Он правда считал, что хозяйка дома по определению способна принять гостя, накормить его и ещё успеть работу сдать. Потому что она всегда успевала. Это был её главный недостаток: она успевала, и никто не видел, во что ей это обходится.

— Ладно, — сказала она. — Пусть приезжает в субботу. Но я с самого утра сяду работать, и вы тут как-нибудь сами.

— Конечно, конечно, — закивал Геннадий.

Суббота

В субботу Надежда встала в шесть. До обеда она переводила, сидя в спальне с закрытой дверью, и к полудню сделала девять страниц. Это было неплохо. Оставалось ещё тридцать три, воскресенье и ночь на понедельник, если сильно постараться.

В двенадцать позвонил Геннадий, который с утра ушёл «в гараж по делам».

— Надь, мы с Виталием через час будем. Приготовь что-нибудь. Он же с утра ничего не ел, бедолага. Пусть хоть горячего поест.

Она закрыла ноутбук и пошла на кухню. В холодильнике лежала курица, немного говядины, три банки солений. Надежда достала мясо, поставила варить борщ, разморозила филе, нарезала салат, потом принялась за картошку. К приходу гостей на столе стояли оливье, селёдка под шубой, нарезка, горячее, пирожки с капустой, которые она испекла в четверг, на всякий случай. Лицо у неё было красное от плиты.

Виталий Иванович пришёл раньше обещанного, в чистой рубашке и с пакетом, где лежала бутылка и коробка конфет. Он сел на стул, сложил руки на коленях и огляделся.

— Хорошо у вас, Надя. Тепло. Пахнет домом.

— Как вы, Виталий Иванович?

— Да как. Живу. Не живу, а существую, наверное, — улыбнулся он. — Береги жену, Гена. Такие, как Надя, на вес золота.

Надежда улыбнулась. Он был ей симпатичен: тихий, немного нескладный человек с натруженными руками слесаря и неожиданно мягким взглядом. Тридцать лет проработал наладчиком оборудования, потом ушёл на досрочную пенсию по состоянию здоровья. Лида, его жена, шила на заказ и вела бухгалтерию для двух маленьких магазинов, а Виталий всё это время считал, что жена «подрабатывает по мелочи, лишь бы не скучать».

Надежда подкладывала ему закуски, меняла тарелки, подливала суп. Сама не ела. Геннадий тем временем заботился об одном: чтобы рюмки не пустовали. Он наливал себе и брату, и Виталий, как человек воспитанный, не отказывался. Один раз сказал:

— Гена, мне, наверное, хватит.

— Да что ты! Мы ж по-семейному. По одной за Лидочку.

Спорить с этим было нельзя. Виталий выпил. Потом выпил ещё. Надежда принесла вторую бутылку, потому что муж так велел, и в её голове стукнула мысль: он ведь болеет, ему нельзя. Но говорить вслух в присутствии мужа и при госте было неловко.

К вечеру Виталий уже клевал носом над тарелкой. Он пытался встать, сказал заплетающимся голосом: «Поеду, наверное», и Геннадий погрозил ему пальцем.

— Куда ты в таком виде? Нет, братишка, ночуешь у нас. Жена! Позаботься о госте. Приготовь ему постель, дай пижаму, полотенце. А мы пока ещё по одной.

Надежда помолчала. Потом убрала посуду в раковину, достала постельное бельё, застелила диван в гостиной, положила рядом сложенные полотенце и старую пижаму мужа. Привела Виталия Ивановича, помогла Геннадию довести его до дивана. Брат лёг, не раздеваясь, только скинул ботинки, и тут же заснул.

— Всё, спать, — сказала она мужу, глядя ему прямо в глаза. — Тебе тоже хватит.

— Командует она, — довольно хмыкнул Геннадий, но послушно пошёл в спальню.

Ночь

Около десяти вечера она убрала со стола, перемыла гору посуды, вытерла плиту. В половине двенадцатого села за ноутбук, но в спальне не работалось: Геннадий уже храпел. Она перебралась на кухню. К часу ночи закончила двенадцатую страницу и застряла на слове «Schraubenverdichterlager».

«Подшипник винтового компрессора, — подумала она. — Нет, не так. Опорный узел... Надо сверять с чертежом».

Она потёрла глаза. Усталость стояла в висках, как вода в закрытом шлюзе. Надежда открыла чертёж на втором мониторе, придвинула лампу и чуть не вскрикнула, когда за её спиной скрипнула половица.

В дверях стоял Виталий Иванович в мятой рубашке и носках, бледный и жёваный.

— Простите, — шёпотом сказал он. — Мне воды. Жажда замучила.

— Конечно. Сейчас, — она встала и достала из холодильника графин.

Он пил маленькими глотками, придерживая живот левой рукой. Потом остановился.

— Надя, а вы почему не спите? Три часа ночи почти.

— Два, — машинально поправила она. — У меня работа. Завтра надо закончить.

— Работа, — повторил он. Подошёл ближе и заглянул в экран. — Это что? По-немецки?

— Руководство по компрессору. Перевожу для завода.

— Да вы что... — он покачал головой. — Я думал, вы так, для души.

— Для души у меня сад на подоконнике.

Виталий сел на табуретку напротив, и она заметила, как у него тяжело поднимается грудь. Лицо при свете лампы было серым, с желтоватыми тенями под глазами. Она знала это лицо: так выглядели её отец и дядя Коля, когда у них начались проблемы с поджелудочной.

— Виталий Иванович, у вас давно болит живот?

— С августа. После похорон. Сначала тянуло, потом начало жечь. Особенно после жирного и после...

— После водки.

Он виновато улыбнулся.

— Мы ж по-семейному...

— Вам нельзя было сегодня пить.

— Нельзя. Знаю. Но Гена старается, как лучше, и вы столько наготовили... Неудобно отказываться. Я же приехал на всё готовое, как барин.

Надежда налила ему ещё воды и не нашлась, что сказать. В этом «как барин» было столько тихого стыда, что она отвела глаза к экрану. На экране мигал курсор.

— Знаете, — вдруг сказал Виталий, — Лида тоже вот так сидела. На этой самой кухне. Не на этой, на нашей. С ноутбуком, с калькулятором и с папками, ночью, когда я уже спал. Я сквозь сон слышал, как щёлкают кнопки, и думал: чего она не спит, дурёха. Утром говорил ей: «Опять полночи сидела? Иди отдохни, ты ж не на заводе». А она отвечала: «Ничего, Виталь, я успею».

Надежда замерла.

— Я не знал, сколько она работала, — продолжал он тихо. — Думал, подрабатывает по мелочи. Копеечка к пенсии. А после похорон звонили люди. Две бухгалтерии, три ИП. Спрашивали, когда будут готовы отчёты. В августе сдача деклараций, а у неё всё лежало в папках, недоделанное. Я сидел над ними, как над китайской грамотой, и понимал, что ничего не знаю про собственную жену. Какие у неё клиенты, сколько она выполняла сама, почему никогда не жаловалась.

— Может, она не хотела вас огорчать, — сказала Надежда.

— Может. А может, ей просто не с кем было об этом говорить. Я не спрашивал. Мне казалось, что женщина дома не работает, а помогает. — Он поднял глаза. — А вы с этим переводом и днём и ночью, да?

— Да.

— И всё равно нас накормили.

— Да.

— Как же вы, Надя, такие вещи выдерживаете?

Она пожала плечами. Хотелось сказать «привыкла», но слово застряло. Она не привыкла. Она просто не выбирала.

— Я не выдерживаю, Виталий Иванович. Я каждый раз сердита на Гену. Но он не со зла. Он правда считает, что я успеваю, потому что я всегда успевала. И я никогда не говорила ему: «Не успеваю».

— Скажите, — тихо посоветовал Виталий. — Пока можете. Это единственное, чему я за три месяца научился: сказать человеку надо сегодня, а не потом.

Он встал, налил себе ещё воды и пошёл обратно в гостиную. У двери остановился.

— А слово это ваше... Подшипник?

— Что?

— Я слесарем тридцать лет. Если в компрессоре винтовом, то это опорный подшипник скольжения, а не качения. У них там вкладыши. Поставьте «подшипник скольжения», не ошибётесь.

Надежда посмотрела на чертёж. Действительно, на схеме были показаны вкладыши.

— Спасибо, — сказала она. — Вы мне сейчас часа на два работу сократили.

— Хоть на что-то сгодился, — слабо улыбнулся он и ушёл.

Остаток ночи она провела в странном состоянии. Было тихо, на кухне пахло остывшим борщом и лавровым листом. Приятно оказалось выручить человека советом, и приятно было, что кто-то в доме понимает слово «вкладыш». Она закончила двадцать четвёртую страницу, когда за окном начало сереть. В шесть утра легла на два часа.

Утро воскресенья

Разбудил её голос мужа, громкий, бодрый, совершенно не похожий на голос человека, пившего накануне. Геннадий в трусах и майке стоял на пороге спальни и беседовал с братом, который, очевидно, был уже одет.

— Виталька, ты чего так рано встал?

— Привычка. Мы вчера перебрали малость.

— Ерунда. Сейчас позавтракаем и опохмелимся. Надя! — он потряс жену за плечо. — Доброе утро, красавица. Мужчины есть хотят, вставай, накрывай стол.

Надежда открыла глаза. В комнате было светло. Два часа сна ощущались как два удара по голове.

— Гена, я до шести утра работала, — сказала она. — Дай мне ещё час.

— Какой час? Виталий уехать хочет. Давай, жена, не капризничай.

Она встала, накинула халат и поплелась на кухню. Там стоял Виталий, держась за спинку стула. Выглядел он ещё хуже, чем ночью.

— Не готовьте ничего, — сказал он. — Я не буду есть.

— Вот ещё! — вмешался Геннадий, входя следом. — Сейчас хорошая закуска будет. Пирожков бы свежих. Надь, а может, ты нам напечёшь? С солёными огурцами, как ты умеешь. Помнишь, Виталь, как Лида восхищалась?

— Гена, — сказал Виталий.

— Что?

— Сядь.

Он сказал это негромко, но в тоне было что-то такое, что Геннадий, не задумываясь, опустился на стул. Брат у него всегда был старший, тот, кто в детстве вытаскивал из реки и защищал от драчунов во дворе. Даже сейчас, в пятьдесят восемь лет, в мятой рубашке, он оставался старшим.

— Надя вчера до шести утра работала. У неё сдача сегодня ночью. Сорок страниц по-немецки. Я видел.

— Какая сдача? — не понял Геннадий. — Она ничего не говорила.

— Говорила, — спокойно сказала Надежда. — Дважды. В четверг и вчера утром. Ты ответил: успеешь.

— Ну... я думал, это не срочно.

— Срочно. Заказчик платит неустойку за просрочку. Я успею, но только если никто не будет просить пирожков.

Геннадий растерянно посмотрел на неё, потом на брата.

— Виталь, ты чего? Мы же гость... то есть хозяева. То есть...

— Гена, мне нехорошо, — сказал Виталий. — Мне надо к врачу. Живот болит с августа, а вчера я выпил четыре рюмки, и сейчас, кажется, зря. Ты вчера наливал, а я не отказывался, потому что не хотел тебя обидеть. Это моя вина. Но и твоя тоже. Ты не спросил, как я себя чувствую.

— Я думал, ты просто тоскуешь.

— Я и тоскую. И болею. Одно другому не мешает.

Геннадий молчал. Лицо у него медленно краснело, как бывает у человека, которого в цеху публично поправили при подчинённых.

— То есть я плохой хозяин? — сказал он наконец. — Привёз тебя, накормил, вся семья вокруг тебя танцует, а я виноват?

— Не виноват. Не заметил. Это разные вещи.

— И что теперь? Мне перед женой извиняться?

— Не знаю, — честно ответил Виталий. — Я свою жену до конца не извинил. Не успел.

Кухня замолчала. На плите остывал чайник. Надежда вдруг почувствовала, что ей очень хочется сесть, и села.

— Вызови такси, Гена, — тихо сказал Виталий. — Я в поликлинику поеду. По воскресеньям в дежурную. Не хочу ждать до понедельника.

— Я сам отвезу.

— Ты вчера пил. Нельзя за руль.

Геннадий посмотрел на него и выдохнул.

— Тогда с тобой поеду. На такси.

— Не надо. Ты нужен здесь.

Виталий сказал это мягко, но Геннадий понял без пояснений. Он кивнул, встал и, стараясь не встречаться с женой глазами, пошёл в комнату одеваться. Минуты через три вернулся в джинсах и с телефоном в руке.

— Такси едет, — буркнул он. — Через пять минут.

Надежда налила Виталию стакан воды, достала из аптечки таблетку, которую им выписывали когда-то от изжоги.

— Это не вылечит, но немного облегчит. Только в больнице скажите про всё. И про водку тоже.

— Скажу.

Он взял её руку и коротко сжал.

— Спасибо вам. За ужин и за остальное.

Когда такси уехало, Геннадий долго стоял в прихожей, глядя на закрытую дверь. Потом прошёл на кухню, где Надежда мыла чашки, и сел на табуретку.

— Ты на меня сердишься?

— Не сержусь. Устала.

— Это одно и то же.

— Нет, — она вытерла руки полотенцем. — Когда сержусь, я кричу. А сейчас у меня нет сил на крик. У меня есть сорок страниц, которые надо сдать к девяти утра. Я сейчас пойду спать на три часа, потом сяду работать. Если хочешь помочь, свари себе макароны и не приглашай никого.

Он нахмурился, пожевал губами.

— Ты, значит, думаешь, что я эгоист.

— Я думаю, что ты не замечаешь. Это не одно и то же, но результат для меня похожий.

Геннадий встал, подошёл к раковине, взял губку и принялся мыть оставшуюся посуду. Делал он это неумело, с избытком мыла, расплёскивая воду по столешнице. Надежда смотрела на его широкую спину и не знала, что думать. Он мог быть искренне потрясён. Мог сердиться на брата и на неё. Мог просто изображать раскаяние, пока ему неловко. Она за двадцать шесть лет брака научилась читать многое, но не это.

— Иди спи, — сказал он, не оборачиваясь. — Я разбужу в одиннадцать.

Она ушла. Легла на неразобранную кровать, накрылась пледом и сразу провалилась в сон, как в тёплую воду.

Понедельник

Перевод она отправила в восемь сорок. Последним в тексте стояло примечание об опорных подшипниках скольжения, и, ставя точку, Надежда впервые за ночь улыбнулась. Через минуту заказчик ответил коротким «Принято, спасибо».

Воскресенье вышло странным. Геннадий разбудил её в одиннадцать, как обещал, потом подогрел борщ, потом молча носил ей чай в комнату, ставил чашку у локтя и уходил, не говоря ни слова. Вечером, часов в девять, он позвонил брату. Разговор вышел недолгий. Надежда слышала только: «Ну и что говорят?.. Какой гастрит?.. Эрозия?.. Положат?.. Вот видишь... Я приеду завтра, привезу, что надо».

Когда он положил трубку, она сидела на стуле в коридоре, уже с тетрадкой в руке.

— Виталия оставили в стационаре на неделю, — сказал Геннадий. — Говорят, гастрит, сильно запущенный, и язва на подходе. Врач сказал: ещё пару таких застолий, и привезли бы по скорой.

— Мы поедем к нему завтра вместе?

— Ты же работаешь.

— Переведу после обеда. Поехали вместе. Свари ему куриный бульон, отвезём.

— Сам сварю, — сказал Геннадий.

Она подняла брови.

— Ты?

— Тебя что-то смущает?

— Ничего. Просто ты бульон никогда не варил.

— Научусь, — буркнул он, и в этом ворчании не было ни обиды, ни шутки. — Скажи только, сколько курицу варить. И соль когда.

Надежда не стала смеяться. Объяснила: полтора часа, солить в конце, лавровый лист и целую луковицу, не резать. Он записал на обороте чека огрызком карандаша. Записывал серьёзно, как инструкцию к новому станку.

Вечером он, пыхтя, мыл кастрюлю, а она сидела с чашкой чая и думала, что вряд ли за один выходной человек меняется. Геннадий мог через месяц снова сказать «ты же дома» или позвать гостей, не спросив. Он мог обидеться, что брат «выставил его дураком». Он мог, наконец, привыкнуть и перестать замечать. Но он записал время на чеке. Он сказал «сам сварю». Это были маленькие вещи, и всё-таки именно из маленьких вещей Надежда за двадцать шесть лет научилась складывать надежду на лучшее.

Она решила, что вслух больше не будет ждать, пока её заметят. В следующий раз скажет заранее, без слов «наверное» и «как-нибудь»: сроки, часы, границы. А если не поймёт, скажет ещё раз. И ещё. Пока не станет ясно, слышит он или только кивает.

Из кухни донёсся стук. Это Геннадий ронял крышку от кастрюли. Потом шум воды и осторожное:

— Надь, а как понять, что курица уже сварилась?

— Проколоть вилкой возле кости, — отозвалась она. — Если сок прозрачный, готово.

— Понял, — сказал он. И немного погодя, уже тише: — Слушай, а как по-немецки «подшипник»?

Она вышла в коридор, прислонилась плечом к косяку и некоторое время смотрела на него: на сутулую спину, на мокрые рукава, на белёсый бульонный пар над кастрюлей.

— Lager, — сказала Надежда. — Короткое слово. Просто его надо уметь поставить на место.