— Почему у тебя так грязно? Ты же говорил, что женат, — удивилась гостья

Нижний Новгород, вторник вечером

Олег доел борщ, бросил тарелку в раковину, поверх вчерашней кружки, и пожаловался на голову. Голова у него болела по расписанию: после ужина и перед сном. Он взял со стола початую бутылку коньяка, которую называл «лечебной», и ушёл в зал, где почти сразу включился телевизор.

Фото: Historyofspiders, CC0, https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Sink_full_of_dirty_dishes.jpg

Лена осталась сидеть на кухне. Перед ней стояла чашка с остывшим чаем, а на экране ноутбука висел открытый файл: вёрстка учебника по географии для шестого класса, восемьдесят страниц, сдача в четверг. Лена работала корректором. Двадцать два года читала чужие тексты, находила в них лишние запятые, перепутанные падежи, «ихний» и «ложить». Последние восемь лет работала на дому, по заказам издательства «Волжский учебник», и Олег, насколько она могла судить, был искренне уверен, что это не работа, а хобби. «Ты там у себя сидишь, статейки читаешь», — говорил он друзьям.

Лена смотрела на грязную тарелку в раковине и думала, когда же это случилось. В какой именно день любимая девочка превратилась в «Ленку-принеси-подай». Она помнила то время, когда в двадцать два года они с Олегом бегали по общежитию с ведром краски, красили стены в чужой комнате и смеялись, потому что он красил себе нос. Тогда он был спортивный, худой, с белозубой улыбкой. Теперь он был лысеющий, с пузом, с вечным недовольством на лице. Приходил с работы, где в автобусном парке диспетчером командовал водителями, и считал, что на этом его командование заканчивается и должно начаться чьё-то обслуживание.

Дело было даже не в тарелке. Дело было в том, что за двадцать пять лет Лена ни разу не услышала от него фразы «а как у тебя?». Когда болела её мама, Олег дважды заходил в больницу, оба раза на пять минут и с вопросом, где припаркована машина. Когда у дочери были первые роды, он говорил, что его на работе не отпустят. Когда Лена потеряла голос после простуды и две недели шептала, он всё равно просил её громче разговаривать с ним из соседней комнаты.

Но это были старые обиды, давно перезрелые. Новое началось в марте. Лена нечаянно увидела, как у него на телефоне вспыхнуло сообщение: «Олежек, ты сегодня во сколько освободишься? Маша». И сердечко. Она не стала устраивать сцену. Она положила телефон экраном вниз, ушла на кухню, села и поняла, что не чувствует ни злости, ни боли, только усталость, как после длинной дороги. В тот вечер она решила, что скажет ему всё, как только соберётся с мыслями. Прошло два месяца. Она так и не сказала. Не потому, что боялась, а потому, что знала, что услышит: «Ты придумываешь. Тебе мерещится. Я и так вкалываю на вас всех».

В половине десятого пискнул телефон. Звонила Алина, дочь, жившая в Казани.

— Мам, ты не спишь?

— Нет. Что случилось?

— Ничего. То есть всё. — Дочь шмыгнула носом. — Тёмка опять не спит, Руслан в командировке до воскресенья, а у меня молока почти нет, и я третью ночь сижу на кухне. Мам, я не справляюсь. Я думала, что я такая сильная, а оказалось…

— Алиночка, дыши, — сказала Лена. — Я приеду.

— Правда? Ты же в четверг сдаёшь учебник.

— Сдам из Казани, у меня ноутбук. Поеду ночным, он в одиннадцать. К утру буду.

— Мам, а папа?

— А папа взрослый.

Лена положила трубку, встала и пошла в спальню. Достала с антресоли дорожную сумку. Сложила в неё бельё, три кофты, джинсы, зарядки, вторую пару очков, термос, любимую кружку с отбитой ручкой. Подумала и положила лист плотной бумаги, на котором ещё в апреле написала от руки план: «Что я хочу». Раньше она не показывала его никому, потому что список был коротким и стыдным: выспаться; съездить к морю; не готовить три дня подряд.

Вернулась на кухню. Кастрюля с борщом стояла на плите: полная, ещё тёплая. Обычно Лена накрывала её крышкой и убирала в холодильник сразу после ужина, потому что в мае, на южной стороне, еда портилась за сутки. Сегодня она посмотрела на кастрюлю долго, не снимая рук с поясницы. Потом выключила свет на кухне. В зале под бормотание телевизора спал Олег, раскинувшись на диване. Лена постояла в дверях, не стала его будить и тихо закрыла за собой входную дверь.

Это была единственная месть, которую она себе позволила. И она даже не знала, что это месть.

Три дня

Олег проснулся в среду в восемь. Лены не было, но это его не удивило: она вставала раньше. Он пошёл на кухню, решил разогреть вчерашний борщ и обнаружил, что борщ превратился в нечто с пузырьками на поверхности.

— Лен, ты кастрюлю в холодильник не убрала! — крикнул он. — Прокисло всё!

Ответа не последовало. Он выругался вполголоса, достал колбасу, сделал бутерброд, налил себе чаю в кружку, которую взял из раковины и ополоснул под краном без мыла. Ушёл на работу.

Вечером дома было тихо. Телевизор, колбаса и кастрюля, которая за сутки покрылась бархатной серо-зелёной плёнкой. Олег постоял над ней и решил, что вылить её должна Лена. Это входило в её обязанности. Он не вылил.

В четверг он обратил внимание, что в доме стало как-то нехорошо пахнуть. На кухонном столе стояло несколько грязных тарелок, в мусорном ведре пакет раздулся и не закрывался, а в раковине гнездилась кучка немытых чашек. Он лёг на диван, накрылся пледом и снова решил, что завтра Лена вернётся. Она всегда возвращалась.

В пятницу вечером он открыл шкаф, где лежали его рубашки. Рубашек не было. Не то чтобы совсем не было: в шкафу висели три чистые, но на нужной полке пустое место. Он стал соображать. Где-то он слышал, что рубашки сначала стирают, потом сушат, потом гладят, потом вешают. Из чего следовало, что это целая процедура, на которую он никогда не тратил время. Он просто носил то, что висело.

Лена не отвечала на звонки. Он набирал её четыре раза за пятницу. Один раз она взяла трубку, спросила: «Что?» — и пока он собирался с мыслями, сказала: «Олег, мне сейчас некогда, у меня ребёнок на руках. Борщ вылей, пожалуйста». И отключилась. Олег смотрел на экран с обидой, как если бы его обманули в магазине.

Тогда он позвонил Маше.

Маше было тридцать восемь. Она работала администратором в стоматологии и носила на работе белый халат, а в остальное время облегающие платья и каблуки. Они познакомились на дне рождения общего знакомого в марте. Она слушала его, подперев подбородок рукой, смеялась над шутками, говорила «ты такой интересный», и в свои сорок девять Олег поверил, что жизнь только начинается. Правда, о жене он говорил расплывчато. «Мы давно как соседи», — говорил он, и это звучало благородно.

— Маша, привет. Ты не поверишь. Лена ушла.

— Ушла? Куда? — На том конце провода оживились.

— К дочке, в Казань. Я думаю, насовсем. Заходи в субботу, отметим.

— А ты разве развёлся?

— Практически. Я тебе всё расскажу.

Он повесил трубку, осмотрелся в квартире и решил, что до субботы всё как-нибудь устроится.

Суббота

Маша пришла в три часа дня с коробкой пирожных и в новом бежевом платье. Олег открыл ей дверь, с трудом отодвинув ногой кучу обуви, и проводил в прихожую. Маша сделала шаг и остановилась. Потом принюхалась.

— Олежек, что у тебя так воняет?

— Где? Не чувствую.

— Везде. — Она прошла в кухню. Осмотрела стол, на котором стояли тарелки с засохшим кетчупом, мусорное ведро, из которого торчал уголок упаковки. Мошки уже парили над раковиной. В кастрюле на плите шевелилось что-то мохнатое. — Господи. А это у тебя что?

— Борщ. Лена оставила. Ей надо было вылить, это её дело.

— Почему у тебя так грязно? — спросила Маша, отступая к двери и прикрывая нос платком. — Ты же говорил, что женат. Или твоя жена лентяйка?

— Что значит лентяйка? — обиделся Олег. — Лена прекрасная хозяйка. Это она ушла и ничего не сделала. Три дня прошло, а она даже кастрюлю не помыла.

— Она три дня назад ушла?

— В вечер вторника.

— И за три дня у тебя всё превратилось в это? — Маша медленно обвела рукой кухню. — Олег, ты хоть раз выносил мусор за это время?

— Я работаю, Маша. Я прихожу усталый. Я мужчина, моё дело зарабатывать, а дом дело женщины.

— Понятно, — сказала Маша. — Одно уточнение. Ты мне говорил, что вы с женой давно как соседи. Мне казалось, что соседи вместе в одной квартире всё-таки моют по очереди.

— Я был женат, — подмигнул он ей. — Развод пока в планах, но ты у меня принцесса, Маш. Учти только: жениться второй раз я не стану. Вы, женщины, после свадьбы становитесь ведьмами. А ты принцесса, вот и оставайся принцессой.

Он шагнул к ней, чтобы приобнять. Маша отшатнулась.

— Фу. Чем это от тебя пахнет?

— Чем?

— Носками. Когда ты стирал в последний раз?

— Я не стираю вещи, Маша. Что под руку попалось, то и надел. Лена уехала, обо мне не позаботилась. Ведьма старая, говорю же.

— Да ну? — Маша приподняла бровь.

— Абсолютно. Вот. — Он снял носок, чтобы показать дырку на пятке, и протянул ей. Маша отшатнулась как от кипятка.

— Ты меня зачем позвал? Носки стирать?

— Можешь не стирать, я и в этих похожу. Это ты нос воротишь. Странные вы, женщины: сами не знаете, чего хотите. С мужиками легче договориться.

— Вот и живи со своими носками. Я пришла к мужчине, а нашла ребёнка тридцати лет без родителей. Только ты не тридцатилетний, а старше, и за такого я замуж не пойду. Побуду молодой и красивой принцессой.

— А как же любовь? Разве о любимых не заботятся? Если не ты, то кто? — совершенно искренне спросил Олег.

Маша помолчала на пороге. Она смотрела на него с интересом, как на экспонат, и ответила не сразу:

— Знаешь, Олежек, я тебе сейчас задам вопрос, и ты подумай. Когда твоя жена болела в последний раз, кто о ней заботился?

— Она не болеет.

— Вот именно, — сказала Маша. Подхватила сумку и вышла. Через минуту в телефоне Олега загорелось «Абонент недоступен»: она заблокировала его номер. Коробка с пирожными осталась на комоде в прихожей.

Олег стоял в тишине, слыша, как жужжат мошки. Потом посмотрел на коробку, открыл, достал эклер, съел. Вкусный. Он съел второй. Потом лёг на диван и впервые за три дня не включил телевизор.

Казань

Поезд пришёл в Казань в среду, в 6:40. Алина встречала на перроне с коляской, бледная, с тёмными кругами под глазами. Увидев мать, она заплакала и обняла её так, что чуть не уронила сумку.

— Мам. Мамочка.

— Всё, всё. Пойдём домой. Дай я на внука посмотрю.

Тёмка, двухмесячный, толстощёкий, в синем комбинезоне, спал и сопел. Лена долго смотрела на него и чувствовала, как отходит что-то внутри, что весь последний месяц держалось твёрдым комом.

Квартира у Алины с мужем была двухкомнатная, на Гоголя, на пятом этаже без лифта. В одной комнате жили молодые, в другой стояла детская кроватка, шкаф и раскладной диван, где Лене предстояло спать. На кухне громоздилась неразобранная гора бутылочек, на подоконнике стояла кастрюля с остатками чего-то давно уснувшего. Лена снимала куртку и уже понимала, что её руки сами тянутся к этой кастрюле.

Она провела в Казани восемь дней. За эти дни произошло вот что. Лена выстирала и перегладила все пелёнки. Приготовила суп, котлеты, запеканку. Вымыла плиту. Вынесла мусор. Ночью вставала к Тёме, чтобы Алина могла поспать пять часов подряд. Днём, пока дочь отсыпалась, садилась на кухне за ноутбук и вычитывала учебник по географии, который сдала в четверг в два часа ночи, с опозданием, но сдала. Руслан вернулся из командировки в воскресенье, высокий, вежливый, в очках, и первым делом сказал:

— Елена Викторовна, спасибо, что приехали. Мы правда не знаем, как бы без вас.

— Не за что, — сказала Лена.

Он прошёл на кухню, увидел накрытый стол, глубокие тарелки и свежий хлеб.

— О, а у вас тут настоящий порядок. А можно ещё попросить насчёт рубашек? Они у нас вечно в корзине. Алина не успевает.

— Я постираю.

— Спасибо!

Лена пошла в ванную, достала корзину и вдруг остановилась с рубашкой в руках. Ей показалось, что она смотрит в зеркало. Не в то, что висело над умывальником, а в то, в котором она двадцать пять лет видела свою жизнь: женщина с мокрыми руками стирает чужие рубашки и говорит «не за что».

Она положила рубашку обратно в корзину.

Вечером Алина вышла из комнаты, держа Тёму, и села напротив матери на кухне.

— Мам, ты вообще спишь? Я слышала, ты ночью вставала на каждый крик. А днём у тебя работа.

— Я привыкла.

— Не надо привыкать. — Алина вдруг расплакалась. — Я позвонила тебе, потому что не справлялась. А ты приехала и всё сделала. И я теперь не знаю, как мне справляться без тебя. Руслан уже спрашивает, когда ты приготовишь в следующий раз. Мам, я не хочу, чтобы ты жила для нас. Но я не знаю, что делать.

Лена посмотрела на дочь. Эта молодая женщина, двадцати шести лет, с красными глазами, была похожа на неё в таком же возрасте. Лена сама в двадцать три сидела в такой же кухне с таким же младенцем на руках и ждала, что кто-нибудь придёт и скажет, что нужно делать. Никто не пришёл. Олег работал, мама болела, свекровь жила в другом городе.

— Знаешь что, — сказала Лена. — Давай так. Я остаюсь ещё на две недели. Но по расписанию. Мы с тобой и Русланом сядем и разделим. Он ночью встаёт к Тёме по очереди с тобой, три ночи в неделю. Я днём могу гулять с коляской два часа и готовить обед, только обед, на всех. Остальное вы сами. И три часа в день я работаю. Это не хобби, Алина. Это моя работа, за неё платят, и я без неё не человек.

— Я знаю, мам.

— Не знаешь. Ты думаешь, что мама просто сидит со словами, но это труд. Я хочу, чтобы Руслан это услышал тоже.

— Позови его.

Руслан слушал молча, сложив руки, не перебивал. Потом снял очки, потёр глаза.

— Елена Викторовна, я, кажется, понимаю. Мне просто не пришло в голову. Я привык, что всё как-то делается. Я пересмотрю свои привычки.

— Они у всех так, — сказала Лена. — Привычки вырастают из того, что за нами убирают. Вам двадцать девять, у вас ещё есть возможность переучиться.

Она слышала, как говорит это, и поймала себя на мысли, что говорит не только Руслану.

Рима

В пятницу к ней на кухню заглянула соседка снизу, женщина лет пятидесяти пяти, в халате и с тарелкой пирожков.

— Вы мама Алины? Я Рима Ильдаровна. Мне Алина сказала, что вы корректор. Я в «Татарском книгоиздательстве» работаю, в отделе учебной литературы. У нас как раз вакансия.

— У вас там своя корректорская?

— Своя, да. Только человека не хватает. Читать нужно на русском и желательно на татарском, но нам хватит и русского. Работа в офисе, три дня в неделю, остальное удалённо. Хотите, я вас представлю заведующей?

Лена посмотрела на тарелку с пирожками, на соседку, на тёплое окно с видом на двор, где на детской площадке качался на качелях мальчик в красной куртке. Подумала, что можно сказать «нет», это будет правильно: у неё дом, муж, обязательства. Но слово «нет» не складывалось.

— Не знаю, — честно ответила она. — Я ведь только на две недели приехала.

— А потом?

— Не знаю.

— Вот и хорошо, что не знаете. Значит, живая. — Рима поставила пирожки на стол. — Позвоните мне, если надумаете.

Вечером Лена открыла ноутбук, но вместо учебника достала лист с надписью «Что я хочу». Пункты были те же: выспаться; съездить к морю; не готовить три дня подряд. Она дописала четвёртый: «Решить самой». Подумала и приписала пятый: «Поговорить с Олегом, но не по телефону».

Звонок

Олег позвонил в субботу вечером. Лена сидела на балконе, Алина с Русланом гуляли с коляской. Номер высветился незнакомый, но она узнала голос по первым словам.

— Лен. Это я.

— Слышу.

— Ты не ответила на сорок сообщений.

— Я читала. Не все.

Он помолчал. Дыхание у него было тяжёлое, как бывает у человека, который долго репетировал разговор и не знает, с чего начать.

— Лен, у нас дома плохо. Я не могу найти чистую рубашку.

— Она в шкафу, на второй полке, слева.

— Нет. Там пусто.

— Значит, в стиральной машине. Или в корзине. Включи машину.

— Я не знаю, как её включать.

Лена закрыла глаза. На балконе пахло сиренью, с улицы доносился чей-то смех.

— Олег. Кнопка «Пуск» зелёная. Белое с белым, цветное с цветным, режим «хлопок, сорок градусов». Порошок в левое отделение. Это двадцать минут на изучение инструкции. Она лежит в ящике кухонного стола.

— А борщ?

— Что борщ?

— Я выкинул. Кастрюлю пришлось отмачивать.

— Молодец.

— Лен, — сказал он тише. — Маша ушла.

— Я догадывалась, что рано или поздно она придёт к тебе в гости.

— Ты знала?

— С марта.

Олег замолчал. Лена слышала, как он сглотнул.

— Почему ты ничего не сказала?

— А что я могла сказать? Что у тебя на телефоне сообщение? Ты бы ответил, что я придумываю. Ты всегда отвечаешь именно так.

— Нет, — возразил он и оборвал сам себя. — Ну, может быть.

— Вот видишь.

— Лен, возвращайся. Я всё исправлю. Я буду стирать. Я научусь.

— Олег, ты научишься стирать, потому что у тебя нет выбора. Это хорошо. Но я не вернусь потому, что ты научился стирать. Мне нужно время и мне нужно, чтобы ты услышал, что я говорю. Не сегодня. Не по телефону. Я приеду в июне. За вещами и поговорить. Сколько мы пробудем вместе после этого, не знаю. Может, вообще не будем.

— Ты хочешь развода?

— Я хочу, чтобы ты сначала ответил на один вопрос.

— Какой?

— Когда я в последний раз болела, что ты сделал? Вспомни. Не отвечай сейчас. Просто вспомни. В июне я спрошу ещё раз.

Она отключилась. Посидела ещё несколько минут, глядя во двор. Потом вернулась на кухню, достала из ящика бумагу и ручку.

«Рима Ильдаровна, здравствуйте. Это Елена Викторовна. Я хотела бы встретиться с вашей заведующей в понедельник. Могу принести резюме и образцы вычитки».

Она не отправила сообщение сразу. Перечитала дважды, исправила запятую. Положила телефон на подоконник рядом с листом «Что я хочу». За окном звякнули колёса коляски: возвращались Алина с Русланом и Тёмкой. Лена вдруг поняла, что вопрос, который задала Олегу, она задала и себе. Когда она сама в последний раз болела, что она сделала для себя? Ничего. Никогда. Просто вставала и шла готовить.

Она взяла телефон и нажала «отправить».