— Отдай ребёнка моей дочери! — потребовала свекровь, перегородив собой дверь

В Саратове в середине июля асфальт мягчел до вечера. В доме Артёмовых родителей на Рабочей улице закрыли шторы и включили вентилятор, но жара всё равно стояла в комнатах плотным облаком. Ника сидела в кресле в дальней спальне, в кофте с коротким рукавом, и кормила трёхмесячную Алёнку. На подоконнике стоял стакан с водой и промокшая тряпка, а на стене тикали часы, подарок свекрови на свадьбу.

Фото: easement, CC BY 2.0, https://www.flickr.com/photos/44046918@N00/2579046118

Раиса Николаевна появилась в дверях без стука. Сзади, нависая над её плечом, встала золовка Аня, тридцатичетырёхлетняя крупная женщина с трёмя сыновьями и красными веками.

— Ну что, ты решила, наконец? — спросила свекровь и, не дожидаясь ответа, перегородила своим телом дверной проём.

— Чего я должна решить? — тихо спросила Ника. — Раиса Николаевна, мы это обсуждали на прошлой неделе. И позапрошлой.

— Ты отдаёшь Алёнку Ане. Хватит мозги компостировать, и так времени сколько прошло!

— Я никому её не отдам. Вы в своём уме? Это моя дочь.

— И что? Ещё родишь, — голос золовки сорвался на крик. Она шагнула вперёд, нависла над креслом, и воздух в комнате сразу стал тесным. — А мне девочка нужна. Срочно. Сейчас. Я не могу больше смотреть на своих.

Ника с детства не переносила, когда на неё кричали. Так бывало и в школе, и на экзаменах: голос пропадал, ладони холодели, она становилась маленькой и неподвижной. Свекровь знала это давно и пользовалась. Но ребёнка Ника держала так, как не держала ничего и никогда. Она прижала Алёнку к груди, повернулась к спинке кресла боком и сказала очень ровным голосом, которому сама удивилась:

— Аня, если ты возьмёшь её, я закричу. Так, что соседи прибегут.

— Кричи, — Аня протянула руки. — Всё равно никто не придёт, Артём в гараже.

Но кто-то уже поднимался по лестнице. Тяжёлые шаги, хлопок дверью, голос:

— Ника? Вы чего тут застряли?

Артём вошёл, держа в руке пакет с хлебом, и сначала не понял ничего. Потом увидел, как сестра тянется к жене, как мать загородила проход, как у жены побелели губы. Пакет упал. Артём в два шага оказался рядом с Аней, схватил её за плечи и отодвинул от кресла, не грубо, но так, что она отлетела к шкафу. Потом взял за руки мать и сестру и повёл их из комнаты, не слушая возражений.

Минуты через три он вернулся. Красный, мокрый от пота, с трясущимися руками.

— Собирай вещи, — сказал он глухо. — Мы уезжаем. Сегодня.

— Куда? — прошептала Ника.

— К твоим в Вольск. Или на съёмную, мне всё равно. Я сюда больше не заведу тебя, пока они не придут в себя. Я не знал. Господи, я не знал, что это всерьёз.

Как это начиналось

Ника любила детей так, как другие любят море или горы. Она работала воспитателем в детском саду №87, в средней группе, и знала по именам не только сорок воспитанников, но и всех их бабушек. Умела нарисовать за три минуты зайца, заставить плачущего мальчика улыбнуться через минуту и распознать по походке, у кого дома скандал. Родители относились к ней уважительно. Артём однажды сказал, что она смотрит на детей так, будто они все её, и поэтому он в неё влюбился.

Своих детей она хотела давно. Была единственным ребёнком в семье, родители поздно обзавелись дочерью, и ей с детства не хватало шума, возни, общего стола на десять человек. Мечтала о четверых и собаке. Шутила, что назовёт старшую Лидой, а младшую Соней. Артём смеялся, он сам был из большой семьи, где кроме старшей сестры Ани росли двое братьев-двойняшек, Денис и Дима, и ничего экзотического в мечте жены не видел.

Через три месяца после свадьбы Ника узнала, что беременна. Аня в это время тоже ждала третьего. Золовка была старше на шесть лет, они сразу сошлись, вместе ездили на рынок за детской одеждой, делились рецептами, и Ника впервые в жизни почувствовала то, что называется сестрой.

У Ани уже были два сына, Костя и Егор, и она страстно хотела дочку. Покупала в магазине розовые комбинезоны, красила ногти в нежные цвета, вязала крошечные носочки. На УЗИ ей сказали, что будет мальчик. Аня вышла из кабинета молча, села в машину и просидела там сорок минут. Потом приехала к Нике, поставила на стол торт, ни слова не сказала о результатах и стала расспрашивать, как у той дела.

— А ты почему пол не узнаёшь? — спросила она потом, по дороге с рынка.

— Мне всё равно. Хоть мальчик, хоть девочка.

— У тебя девочка, — сказала Аня уверенно. — Живот острый, цвет лица, тяга к кислому. Я видела таких.

— Хорошо бы, — засмеялась Ника. — Мне бы помощница не помешала.

— Отдай её мне, — вдруг сказала Аня. Не шутливо. Тихо, быстро, глядя в сторону. — Я серьёзно.

Ника подумала, что ослышалась. Потом засмеялась, чтобы разрядить воздух:

— Ань, ты чего? Может, у меня тоже парень будет. Или такая горластая, что сама обратно захочешь поменять.

— Мне любая нужна! Даже горластая. Даже больная!

Золовка осеклась, поправила пакет с огурцами и пошла вперёд, не оборачиваясь. Ника стояла на тротуаре и чувствовала, как по спине ползёт холодок. Артёму она об этом разговоре не рассказала. Решила, что у Ани гормоны, что беременным вообще свойственны странности, и что неудобно сплетничать на сестру мужа.

Ошибка эта стоила ей нескольких месяцев покоя.

Через две недели в разговор вступила свекровь. Раиса Николаевна, шестьдесят два года, заведующая школьной столовой с тридцатилетним стажем, женщина громкая и властная, всю жизнь решала за всех семейные вопросы. Она позвонила Нике ранним утром.

— Анька сказала, что у тебя девочка будет. Хорошо! У неё три богатыря, она больше не родит, у неё врач сказал. А тебе только двадцать шесть, настрогаешь ещё. Отдай ей.

— Раиса Николаевна, вы шутите?

— Я не шучу. Что ты, одна девчонка тебе нужна? Это Анне нужнее.

— Анне нужен врач, а не мой ребёнок, — сказала Ника и положила трубку.

Больше всего её напугала не просьба, а уверенность, с которой её произносили. Так не просят и не шутят, так говорят о деле давно решённом. Тайком от мужа она сходила на УЗИ и узнала пол. Врач улыбнулась: «Девочка. Здоровая». Ника вышла на улицу и почувствовала не радость, а страх. Она поняла, что теперь у них с золовкой есть общая тайна, и первой нарушать молчание нельзя.

Девять месяцев она старалась не оставаться с Аней наедине и не ездить к ним в гости без Артёма. Муж видел, что с женой что-то не так, но объяснял это беременностью. Она пробовала говорить ему про странные просьбы, но слова выходили блёклыми: «Аня с мамой что-то такое говорили...» А он отмахивался: «Они же шутят. У нас дома так принято, ты просто привыкнешь».

За месяц до родов Раиса Николаевна привезла в дом покупки. Огромную коробку с розовой кроваткой, в которой скрипела каждая планка, и комплект постельного белья с кроликами. Ника в тот день вернулась с обследования и застала в спальне разобранные детали, а свекровь сидела на полу с отвёрткой.

— Это зачем? — спросила Ника.

— Для внучки. Видишь, я уже собрала.

— Раиса Николаевна, мы кроватку заказали, белую, она придёт в четверг.

— А эта теплее. Шведская. Ты её сюда поставишь, а ту вернёшь. И ещё запомни: Аня будет приходить по утрам, чтобы тебе помочь. Ей нужно к ребёнку привыкать.

— Не нужно ей привыкать к моему ребёнку, — сказала Ника, чувствуя, как подкашиваются колени.

Раиса Николаевна молча отложила отвёртку и впервые взглянула на невестку по-настоящему. В её взгляде не было ни торжества, ни злобы. Только усталое упрямство женщины, которая решила спасать семью любыми способами и устала объяснять очевидное.

— Ты молодая, — сказала она. — Ты ничего не понимаешь. Дочь моя пропадает. Я всё перепробовала. Хуже не будет.

Тогда Ника не поняла этих слов. Поняла только через полгода.

Алёнка родилась в апреле, крупная, с копной тёмных волос. Артём плакал в коридоре роддома. Аня приехала в тот же день с огромным букетом розовых тюльпанов. Она долго стояла у стекла и смотрела на новорождённую, не говоря ни слова. Потом улыбнулась странной, блуждающей улыбкой и уехала. Ника поймала себя на том, что считает минуты до выписки.

Вольск

У родителей Ники в Вольске была двухкомнатная квартира с видом на цементный завод, по вечерам во дворе на лавочке собирались соседи и обсуждали рассаду. Мама, увидев на пороге зятя с чемоданами, всплеснула руками. Папа молча взял сумку.

Первую ночь Ника не спала. Алёнка спала в импровизированной кроватке из выдвижного ящика комода, а она лежала рядом и вспоминала взгляд золовки. В нём не было злости. Было что-то другое, что она видела у детей в группе, когда у кого-то умирала бабушка или в семье случалось несчастье. Такой взгляд человека, который не знает, куда деть боль.

Через неделю в Вольск приехал Денис, один из двойняшек, со смущённым видом и коробкой с тортом. Ему было двадцать три, он учился на заочном и работал в автосервисе. Артём вышел с ним на балкон, и они говорили долго. Когда Денис ушёл, муж вернулся на кухню бледный.

— Ник, — сказал он. — Я должен тебе что-то рассказать. Про Аню.

— Ты знаешь, почему она так?

— Денис мне сказал. Это было два года назад, до тебя. Незадолго до нашей встречи. У Ани должна была родиться дочка. Она проходила тридцать недель. Ребёнок не родился живым. Это случилось в больнице, ночью. Пашка, её муж, был в рейсе, мать приехала только утром.

Ника сидела, держа в руках чашку, которая стала вдруг очень тяжёлой.

— Почему никто не сказал? — спросила она шёпотом.

— Мать запретила. Сказала, что нечего людей расстраивать, что Аня должна забыть и жить дальше. Аня сама никому не рассказывала, ни тебе, ни мне. Мы только знали, что у неё был «выкидыш». А потом она забеременела вот этим третьим, мальчиком, и все решили, что всё прошло. Но не прошло, понимаешь? Она ждала, что родится дочка, вместо той. А мальчик родился, и она...

— Её девочку звали бы Соней, — тихо сказала Ника. — Она мне как-то сказала, что назовёт дочь Соней. Я ещё удивилась, тогда я думала, что это просто имя.

— Да, — Артём кивнул. — Денис говорит, что она ходит на кладбище. На место, где нет могилы, потому что там было захоронение без таблички. Просто к забору.

Ника закрыла лицо руками. Она вспомнила мальчика из своей группы, Ваню, у которого осенью умерла младшая сестра. Он целую неделю не разговаривал, только рисовал в альбоме одну и ту же детскую коляску. Она тогда не пыталась его вернуть, а просто сидела рядом и рисовала тоже. Через неделю он спросил: «А у тебя есть сестра?» И с этого вопроса начал говорить.

— Я не могу отдать ей Алёнку, — сказала Ника. — Ты понимаешь?

— Я не прошу.

— Но я не могу и оставить её одну с этим. Она моя золовка. Она плакала у моего живота, а я думала, что это гормоны.

— Ник, ты не обязана...

— Обязана, — сказала она. — Не потому что кому-то должна. А потому что я знаю, как это бывает, когда рядом никто не спрашивает.

Раиса Николаевна позвонила сыну на третий день. Артём вышел на лестничную площадку и говорил с ней четверть часа. Когда вернулся, у него было странное лицо.

— Она сказала, что не хотела ничего плохого. Что Аня после той потери перестала есть, ходила в больницу узнавать, где захоронение, несколько раз пыталась сама туда войти. И что она пробовала всё: и таблетки, и церковь, и знахарку. Врач сказал, что нужна перемена, что-то, что даст смысл жить. Она решила, что этим смыслом будет девочка.

— Чужая девочка, — сказала Ника.

— Для неё не чужая. Она так сказала. «Ты родишь ещё, а у Ани больше не будет». — Артём присел на край стула. — Она не злая, Ник. Она просто... перепутала. Решила вылечить дочь тем, что отнимет у другого.

— Она понимала, что делает?

— Нет. Поэтому и страшно.

Ника подошла к кроватке, поправила на Алёнке одеяльце. Девочка спала, раскинув ручки, и дышала ровно и тихо, как умеют только младенцы.

— Я не прощаю, — сказала она. — Пока нет. Но я начинаю понимать, зачем они всё это делали. Это хуже, чем если бы они просто были злыми.

Разговор

В конце августа они вернулись в Саратов на два дня. Не в дом родителей, а в съёмную квартиру на Московской, которую Артём снял на месяц, чтобы определиться с жильём. Аня пришла сама, в шесть вечера, без звонка. Сынишку она оставила у соседки. Выглядела она иначе: осунулась, волосы собраны в небрежный пучок, на лице ни следа косметики.

Артём хотел остаться на кухне, но Ника попросила:

— Пожалуйста, подожди во дворе. Вернёшься через полчаса. Если услышишь крик, заходи.

— Уверена?

— Нет. Но так надо.

Они сели в комнате, друг напротив друга. Алёнка спала в коляске у окна, укрытая тонкой марлей от мух. Аня смотрела на коляску и не смела на неё глянуть до конца.

— Я не прошу прощения за то, что было, — начала она. — Потому что тогда я не понимала, что делаю. Мне казалось... если у меня будет девочка, тогда та, первая, как бы не ушла совсем. Ты меня понимаешь? Нет, не понимаешь, конечно.

— Я знаю про Соню, — сказала Ника.

Аня вздрогнула.

— Кто тебе?..

— Денис. И Артём. Они давно хотели сказать, но боялись твоей мамы.

Золовка сжала пальцы так, что побелели костяшки. Потом достала из сумки маленький свёрток. Развернула. Внутри лежала тонкая розовая шапочка, связанная крючком, с кружевным краем и бантиком.

— Я связала её за две недели до... — она не договорила. — Хранила всё это время. Не знала, что с ней делать.

— Ань, — осторожно сказала Ника. — Я тебе расскажу, как я это вижу. Ты можешь приходить к Алёнке. Можешь гулять с ней, но только со мной или с Артёмом. Одна ты её брать не будешь. Мне нужно, чтобы ты это услышала, я не хочу тебя обижать. Просто так я смогу тебя к ней подпускать, и не бояться.

— А если я не смогу так? — Аня подняла глаза. Они были красные, сухие. — Если мне будет больно на неё смотреть?

— Тогда будем смотреть вместе. Я знаю одного психолога в Вольске, она работает с мамами, которые потеряли детей. Я написала ей. Она приезжает в Саратов раз в месяц. Я могу пойти с тобой, если хочешь. Или Павел. Но к ней надо пойти. Это не обсуждается.

— Ты со мной торгуешься? — горько спросила Аня.

— Нет. Я предлагаю то, что могу. Больше у меня ничего нет.

Аня молчала долго. За окном, во дворе, хлопнула дверь подъезда, пробежали мальчишки с мячом. Алёнка зашевелилась, причмокнула. Аня встала, подошла к коляске и осторожно, одним пальцем, коснулась крошечной ладони. Алёнка сжала его.

— Сильная, — сказала Аня и неожиданно улыбнулась. Улыбка вышла кривой, живой, не той блуждающей, как в роддоме. — Горластая будет.

— Уже, — кивнула Ника.

Аня вложила шапочку в руки Нике.

— Надень ей. Пожалуйста. Только раз. Если не захочешь, снимешь.

Ника посмотрела на шапочку. Розовую, мягкую, пахнущую чужой тоской. Она подумала о том, что в любой другой ситуации скажи ей кто-то такое, она бы выставила человека за дверь. Подумала о Раисе Николаевне, которая, наверное, сейчас сидит у себя на кухне и считает, что все предали её дочь. О том, что решение неправильное с любой точки зрения, если смотреть холодно. И о том, что холодно смотреть на человека у коляски она не умеет, потому что слишком много лет проработала с детьми.

Она встала, нагнулась над коляской и осторожно надела шапочку на тёмную макушку. Алёнка недовольно поморщилась, но не проснулась. Аня закрыла ладонью рот.

В дверь тихо постучали: полчаса прошли. Ника не обернулась. Она смотрела на золовку и думала, что завтра нужно будет позвонить психологу, потом поговорить с Артёмом про жильё, потом решить, что делать со свекровью. И ещё не знала, правильно ли она сегодня поступила. Но руку с Аниного плеча почему-то не убирала.