— Дайте ключи от дачи, мы там поживём, — попросила подруга, и Лена не сказала ей главного

Двадцать девятого декабря в аптеку на улице Горького, где Елена Ковалёва работала провизором, зашла Рита. Не за лекарствами, как она сказала, а «просто мимо шла». Лена знала это «мимо»: Рита жила на другом конце Твери и мимо этой аптеки могла пройти только по специальному маршруту.

Фото: George Chernilevsky, Public domain, https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Snowy_road_Sosonka_2017_G1.jpg

Они дружили двадцать лет, с первого курса медучилища, когда сидели на одной парте и делили на двоих конспекты по фармакогнозии. Рита давно ушла из медицины в торговлю, работала заместителем директора в сети продуктовых магазинов, но дружба осталась. Раз в месяц они выбирались в кафе, раз в год ездили на выходные куда-нибудь, чаще всего на дачу Ивана, мужа Лены, под Торжок.

В тот день Рита выглядела плохо. Бледная, с опухшими веками, она долго стояла у витрины с витаминами, делая вид, что читает состав. Потом подошла к кассе, достала из кошелька смятую купюру и, понизив голос, сказала:

— Лен, мне нужен тест. Только не твой, из витрины. Из-под прилавка, пожалуйста.

Лена посмотрела на неё поверх очков.

— Какой?

— Ну... ты понимаешь.

— Понимаю.

Она достала упаковку и молча пробила. Рита сунула коробочку в сумку и добавила:

— Никому, ладно? Мише тем более. Ему сорок четыре, мне сорок один. Мы с ним последние три года вообще не об этом думали.

— Конечно, никому.

На следующий день Рита позвонила и сказала одно слово: «Да». А потом заплакала. Лена сидела на кухне с чашкой остывшего чая и слушала. Слушала, как подруга признаётся, что не знает, радоваться или бояться. Что у Миши сложный период на работе. Что свекровь, Нина Петровна, теперь переехала к ним «на время» и неизвестно, когда уедет. Что хочется куда-нибудь, где никого нет. Что, может быть, на даче, где тихо и снег, она найдёт слова, чтобы сказать мужу.

Лена обещала молчать и пообещала ещё одно: что на Новый год они все вместе поедут за город. Так и договорились. Но тридцать первого утром у Ивана поднялась температура у его матери, Ирины Владимировны, и стало ясно, что никуда они не поедут.

Звонок второго января

Новый год они встретили дома втроём: Лена, Иван и Ирина Владимировна, которая, закутавшись в плед, сидела в кресле и комментировала концерт по телевизору. Бронхит у неё тянулся шестой день. Лена мерила температуру, ставила ингаляции и следила, чтобы свекровь пила тёплое. Иван, электрик на подстанции, всю ночь простоял на кухне с чайником, как часовой.

Рита позвонила второго января, в одиннадцать утра.

— Лена, я больше не могу. Она заявилась тридцать первого и сказала, что у неё в квартире отопление отключили. Теперь живёт у нас, ходит по комнатам, переставляет посуду, выговаривает Мише, что он плохо ест. Мне кажется, я сейчас начну кричать.

— Рит, мне жаль. Но Нина Петровна...

— Не защищай её! Ты её не знаешь. Она при мне Мише говорит: «Ты исхудал, она тебя не кормит». При мне! В моей кухне!

Лена прижала телефон плечом и закрыла дверь в комнату, где дремала Ирина Владимировна.

— Что я могу для тебя сделать?

— Дай ключи от дачи. Мы с Мишей уедем на три дня. Пусть она одна поживёт, раз ей так нравится наша квартира.

Лена замолчала. Потому что внутри что-то отозвалось неприятным холодком. Она знала, что за этой просьбой стоит не только свекровь. Знала про тест, про «да», про слова, которые Рита хочет найти. И всё же что-то ей не нравилось.

— Там снег, дорогу не чистили.

— У нас внедорожник.

— Котёл мы давно не проверяли.

— Мой Миша когда-то работал в газовой службе. Он разберётся.

— Мне надо с Иваном поговорить.

— Конечно, поговори, — согласилась Рита. Голос у неё стал мягче. — Лен, пожалуйста. Мне это нужно. Правда нужно.

Что сказал Иван

Иван выслушал жену, сидя на краю ванны и вытирая руки полотенцем. Он только что отремонтировал сломанный смеситель, и в ванной пахло металлом и мокрой тряпкой.

— Ты уверена, что это хорошая идея?

— Не уверена.

— Если что-то случится, мы ведь не сможем туда рвануть. Мать больная. Это три часа езды.

— Я знаю.

— И дом принадлежит мне по бумагам, ты это помнишь. Не из-за денег, просто если сгорит проводка, отвечать мне.

— Вань, я не про бумаги. Я про Риту. Ей действительно тяжело.

— А тебе не кажется, что она слишком давит?

Лена открыла рот, чтобы сказать «нет», и закрыла. Это была та минута, когда можно было рассказать про тест. Рассказать, что Рита сейчас в таком состоянии, что любая ссора может обернуться бедой, что дача нужна ей не для отдыха. Но обещание, данное подруге, стояло поперёк горла.

— Кажется, — наконец сказала она. — Но она моя подруга.

Иван посмотрел на неё долго. Он был человеком немногословным и умел читать молчание, как другие читают газеты.

— Ты чего-то недоговариваешь.

— Да.

— Это секрет?

— Чужой.

— Ясно. — Он поднялся, повесил полотенце на сушилку. — Хорошо. Дадим ключи. Но пусть всё решают сами. Нас пусть не дёргают.

— Спасибо.

— Не благодари. Просто потом не жалуйся.

Лена понимала: он согласился не ради Риты, а ради неё. Это было приятно и тревожно одновременно.

Дорога

Рита приехала за ключами в тот же вечер, в красном пуховике, с блестящими глазами, и обняла Лену прямо в дверях.

— Ты чудо. Я буду звонить и отчитываться.

— Не надо отчитываться.

— Надо. Ты ведь переживаешь.

Она уехала, и Лена ещё долго стояла у окна, глядя, как светятся задние фонари внедорожника. Потом вернулась к Ирине Владимировне, которая из кресла подала голос:

— Дали ключи?

— Дали.

— Ох, Леночка, добрая ты. Добротой, между прочим, дороги вымощены известно куда.

— Ирина Владимировна, у вас температура.

— Температура у меня, а язык здоровый.

Лена невольно улыбнулась. Свекровь была женщиной острой и справедливой, на всех детских праздниках её любили именно за это.

Дорога до дачи заняла почти четыре часа. Рита звонила дважды: застряли за Торжком, потом никак не могли найти въезд в деревню. Лена объясняла, как ехать, а потом объясняла ещё раз. Когда внедорожник наконец упёрся в сугроб метра в полтора высотой, позвонили уже оба.

— Что делать? — спросил Михаил. Голос у него был грубый, простуженный.

— Возвращайтесь. Третьего января трактор не выйдет.

— Мы столько ехали, — вмешалась Рита. — Ты говорила, Иван знает какого-то тракториста.

— Знает, но тот не отвечает на незнакомые номера.

— Пусть Иван позвонит.

Ивану пришлось звонить. Он сделал это нехотя, сначала Сергею Палычу, потом его сыну. Трактор пришёл через час. Рита звонила каждые десять минут, спрашивая, как долго ещё ждать. К вечеру у Лены от этих звонков заныла голова.

Мелочи

Утром третьего января Лена проснулась с чувством, что сегодня будет день проверки. Телефон пришлось отключить ещё ночью: после полуночи Рита позвонила с вопросом, где лежит запасное одеяло, а потом, ещё через час, не знает ли Лена, как включить водонагреватель.

Включив телефон, она обнаружила двенадцать пропущенных. Девять от Риты, три от Михаила. Перезвонила Рите.

— Где вы пропадаете?! — голос подруги был возбуждённый. — Тут чуть не сгорели! В бане пахнет гарью, оказывается, у вас на трубе заглушка!

— Я не знала, что вы пойдёте в баню в первый вечер.

— Мы в гостях, а не в музее. Вы нам доверили дом, а о заглушке не предупредили.

— Рита, я же...

— И мангала нет.

— Он сломался в августе.

— А сказать?!

Лена закрыла глаза. Рядом в постели спал Иван, повернувшись к стене. Он слышал каждое слово, она это поняла по тому, как напряглась его спина.

— Рит, я сейчас не могу. У меня голова кругом. Разбирайтесь сами, пожалуйста.

— Ты что, обиделась?

— Нет.

— Лена, я просто нервничаю. Ты же знаешь почему.

— Знаю.

— Не злись.

Лена отключилась и села, уткнувшись лбом в колени. Иван повернулся, посмотрел на неё без выражения.

— Что она тебе такого сказала, что ты ей всё прощаешь?

— Не могу.

— Лен.

— Не могу, Ваня. Прости.

Он вздохнул и протянул руку. Погладил её по спине, молча, как ребёнка.

Нина Петровна

Четвёртого января в четыре часа дня на Ленин телефон пришёл незнакомый номер. Она взяла трубку, думая, что опять Рита с чужого.

— Алло?

— Леночка? — голос был тихий, дребезжащий, пожилой. — Это Нина Петровна. Свекровь Риточки. Вы, наверное, меня не помните, мы с вами на дне рождения Миши встречались.

— Конечно, помню. Что-то случилось?

— Не знаю, как и сказать. Я им звоню, звоню, а они не отвечают. Миша трубку не берёт, Рита тоже. Они на вашей даче, да? Миша сказал позавчера, что поедут отдохнуть, а я осталась. Мне нехорошо, Леночка. Давление, наверное. Таблетки кончились, а до аптеки идти страшно, на улице гололёд.

Лена выпрямилась.

— Нина Петровна, какое давление? Вы мерили?

— Вроде сто девяносто на сто десять. Я тонометр достала, а он старый, не знаю, можно ли верить.

— Что вы пьёте?

— Эналаприл. Но утром выпила, а вечером забыла. И голова кружится.

— Ложитесь. Никуда не вставайте. Я сейчас приеду.

— Ой, да не надо, Леночка, что вы...

— Нина Петровна, лежите.

Лена за десять минут собрала сумку: тонометр, каптоприл, эналаприл, нитроглицерин на всякий случай. Иван, увидев её в прихожей, не стал задавать вопросов, просто взял ключи от машины.

— Подвезу.

— А мать?

— Мать сама справится, у неё рядом телефон. Давай.

Квартира Нины Петровны, а точнее квартира Миши и Риты, находилась в девятиэтажке на Пролетарке. Лена позвонила, никто не открыл. Она позвонила снова, потом постучала. Изнутри донеслось слабое «открыто, Леночка, толкните». Дверь действительно была не заперта.

Нина Петровна лежала на диване в гостиной, укутанная в два пледа. Лицо у неё было серое, глаза запавшие. Квартира выглядела ухоженной, но странно пустой: на кухонном столе стояла одна чашка, в раковине одна тарелка. Лена измерила давление: двести на сто пятнадцать. Дала таблетку под язык, уложила повыше, велела дышать ровно.

— Я вызываю скорую.

— Да ну, зачем людей беспокоить.

— Нина Петровна, двести. Это порядочный криз.

Скорая приехала через двадцать минут. Молодой фельдшер с усталыми глазами сделал укол, измерил давление повторно: сто семьдесят на сто. Настоял на госпитализации. Нина Петровна замахала руками, но Лена твёрдо сказала: «Поедете. Я с вами». Иван остался в машине дожидаться.

В приёмном покое

В приёмном отделении областной больницы пахло хлоркой и кислой капустой. Нину Петровну увели на осмотр, а Лена села на пластиковый стул у стены, достала телефон и набрала Рите. Длинные гудки, потом сброс. Набрала Михаилу, тот же результат. Написала сообщение: «Нину Петровну увезли в больницу. Давление двести. Позвоните».

Через сорок минут телефон ожил. Рита.

— Что значит «увезли»? Что с ней?

— Гипертонический криз. Оставляют на наблюдение.

— Господи, Лена. Опять. Она каждый раз так делает.

— В смысле?

— Когда мы собираемся куда-то без неё, у неё обязательно поднимается давление. Каждый раз. В прошлом году на море, в позапрошлом на свадьбе у моей сестры. Она умеет так подгадывать, что мы остаёмся.

Лена слушала и смотрела на длинный больничный коридор, где под лампами дневного света на каталке лежал кто-то под простынёй.

— Рит, у неё было двести на сто пятнадцать. Это не подгадывание.

— Ты не знаешь её. Миша месяц назад возил её на обследование, врач сказал, что у неё давление как у космонавта.

— Давление может быть хорошим по утрам и опасным по вечерам. Ты же знаешь.

— Лена, ты сейчас на чьей стороне?

Вопрос повис в воздухе. Лена вспомнила, как Рита плакала в трубку про тест, и как говорила «хочется куда-нибудь, где никого нет». Вспомнила Нину Петровну на диване, укутанную в два пледа. Вспомнила одну чашку на столе.

— Я не на стороне, — сказала она. — Я в больнице. Приезжайте.

— Мы в трёх часах езды!

— Тогда выезжайте сейчас.

— Ты нас гонишь?

— Я говорю, что ей нужен кто-то из родных. Хотя бы Миша.

Рита замолчала. Потом сказала глухо:

— Мы только сегодня первый нормальный день провели. Первый за год. Я Мише собиралась сказать... — она запнулась. — Ладно. Ладно. Я его позову.

Миша

Михаил ворвался в приёмное отделение через три часа и десять минут. В расстёгнутой куртке, в промокших ботинках, с красными от бессонницы глазами. Лена видела его всего несколько раз в жизни и запомнила обходительным, добродушным мужчиной, любителем рассказывать анекдоты. Сейчас перед ней стоял измученный человек.

— Где мать?

— В кардиологии, третий этаж. Лежит под капельницей, давление упало до ста пятидесяти.

— Спасибо, — он сглотнул. — Спасибо, что приехала к ней.

— Она позвонила мне.

— Позвонила тебе? Почему тебе?

— Потому что вам не дозвониться.

Он опустил глаза. Некоторое время они молчали в коридоре, мимо ходили санитары с судками, из ординаторской доносилось тихое радио.

— Лена, — сказал он, — мне нужно спросить. Что с Ритой?

— В каком смысле?

— Она последние недели какая-то не такая. То плачет, то смеётся. Нервничает по пустякам. Я думал, это из-за матери. Но она словно что-то скрывает. Ты не знаешь?

Вот он, момент. Лена знала, как называется то, что лежало у неё на языке. Это было бы просто и правильно: сказать «поговорите». Она чувствовала, как слова вертятся совсем рядом. Если сказать, Миша поймёт Риту, перестанет злиться на её нервы, может быть, станет мягче к матери. А если не сказать, и Рита не решится, в этом подвешенном состоянии они могут наломать дров.

Но это были не её слова.

— Миша, — осторожно произнесла она. — Я думаю, тебе надо спросить у неё самого. Только спокойно. Не в запале.

— Ты знаешь.

— Я знаю, что это не плохое. Но сказать должна она.

Он помолчал, потёр лицо ладонями. Потом неожиданно кивнул:

— Спасибо, что не сказала.

— Не за что.

— Нет, есть. Я бы на твоём месте сказал. Я бы сто раз не выдержал.

Лена слабо улыбнулась. Он ушёл наверх, а она осталась сидеть, чувствуя, как от усталости немеют пальцы.

Кухня Ирины Владимировны

Иван ждал её в машине на парковке. Двигатель работал, в салоне тепло пахло кофе из термоса.

— Ну что?

— Положили. Миша приехал.

— Ты что-то решила?

— Что решила?

— Рассказать мне.

Лена отпила кофе. Хотела соврать и не смогла.

— Рита беременна. Не говорила мужу. Боится. Хотела на даче сказать.

Иван присвистнул тихо, потом помолчал.

— Ясно. А ты молчала.

— Я обещала.

— Правильно сделала. Но, Лен, с этого момента тебе придётся выбирать. Или ты её нянька, или подруга. Она взрослая женщина. Ты ей даже ключи от дома отдала, а она тебя за ту баню отчитала.

— Знаю.

— Я не злюсь на неё. Мне просто странно, что ты терпишь.

— Мне тоже, — призналась Лена. — Но мы столько лет дружим. Если я откажу ей сейчас, когда ей страшно, потом буду жалеть.

Они ехали домой молча. На Пролетарке горели окна, где-то за домами хлопали остатки салюта. Перед подъездом Иван заглушил мотор и сказал:

— Знаешь, что самое смешное? Мать мне сегодня днём целый час рассказывала про Нину Петровну. Они в одной поликлинике наблюдаются. Выяснилось, что Нина Петровна уже три раза в этом году вызывала скорую. Просто все три раза одна, и никому не говорила.

— Откуда твоя мать знает?

— У них одна участковая. Мать говорит, та женщина боится одиночества. Муж умер четыре года назад, а Миша один сын. Вот она и держится.

Лена слушала и медленно поворачивала в голове эту новую картину. Нина Петровна не «ужасная свекровь» и не «притворщица», хотя обе эти версии звучали правдоподобно. Она была просто старой одинокой женщиной с настоящим давлением и неуклюжим способом просить внимания. А Рита была просто беременной, испуганной, измученной женщиной, которой казалось, что в её доме для неё нет места. И обе по-своему были правы.

Что было дальше

Через два дня Нину Петровну выписали. Миша забрал её сам, Рита не приехала. Позвонила Лене вечером и долго говорила о чём-то постороннем: про погоду, про магазины, про цены на мандарины. Только в конце, когда Лена уже готова была прощаться, сказала:

— Я ему сказала.

— И что он?

— Сел на пол в прихожей. Прямо в куртке. Сидел минут десять. Потом спросил: «Это точно?» Я сказала: «Точно». Он расплакался. Лен, я его таким не видела.

— А ты?

— А я стояла как дура и не знала, куда руки деть.

Лена улыбнулась в темноту.

— И что потом?

— Потом он пошёл к матери в комнату и сказал ей. Она тоже заплакала. Сказала, что будет ждать внука.

— Рит, это хорошо.

— Не знаю, хорошо ли. Мне тоже страшно. Но, может быть, она теперь отстанет. Или не отстанет, но мне будет уже всё равно. — Рита вздохнула. — Лен, ты прости меня. За баню. И за тот звонок, когда я спросила, на чьей ты стороне. Я неправильно себя вела.

— Я не обижалась.

— Обижалась. Но простила. Я знаю, ты такая.

— Рит. — Лена помолчала. — В следующий раз ключи я тебе, наверное, не дам.

— Почему?

— Потому что мы сначала поговорим. Без ключей. Просто поговорим.

На том конце наступила тишина, а потом Рита тихо рассмеялась.

— Договорились.

Лена положила трубку и вышла на кухню. Там сидели Иван и Ирина Владимировна, пили чай с вареньем из черноплодки. Свекровь уже была почти здорова, только покашливала в платок.

— Ну, что там твоя Рита?

— Мирится.

— Хорошо мирится или плохо?

— Не знаю. Пока непонятно.

— Это правильный ответ, — одобрила Ирина Владимировна. — Дружба ведь не в том, чтобы всё прощать. А в том, чтобы после этого сидеть за одним столом и не отводить глаз.

Иван подвинул Лене чашку. На блюдце лежал кусок пирога. Лена села, взяла вилку и поняла, что за последние дни впервые по-настоящему голодна.

Ключи от дачи лежали у Риты. Вернёт ли она их, и когда, Лена пока не знала. Но почему-то это перестало быть главным вопросом.