— За что мне такие невестки? — расплакалась свекровь и швырнула чашку на пол

Чашка была из сервиза «Мадонна», который Нина Аркадьевна получила в подарок на сорокалетие от учеников музыкальной школы. Тонкий фарфор, золотой ободок, синий цветок на боку. Тридцать один год она пила из неё чай, ни разу не отколов и краешка. Теперь чашка летела в линолеум, и Нина Аркадьевна с какой-то холодной отстранённостью наблюдала, как она разбивается: осколки разлетелись до самой плинтусной щели, а недопитый чай потёк под холодильник.

Фото: joshua_putnam, CC BY 2.0, https://www.flickr.com/photos/97437961@N00/15885026506 (Openverse)

— За что? — Нина Аркадьевна услышала свой голос как чужой, высокий, срывающийся. — За что мне такие невестки? Одна хуже другой! Сговорились! Шпионки!

Она стояла посреди собственной кухни в домашнем халате, в тапочках с отстёгнутой пряжкой, а перед ней, у двери, замерли две женщины в зимних куртках, ещё с инеем на воротниках. Старшая, Елена, держала в руках пакет с кефиром и творогом. Младшая, Рита, сжимала сумку с расчёсками и ножницами. Они выглядели испуганными и одновременно виноватыми, и именно это выражение виноватой настороженности разозлило Нину Аркадьевну сильнее всего.

На холодильнике, под магнитом в виде самовара, висел лист бумаги в клетку. Таблица. Её распечатали на принтере, разлиновали маркером и аккуратно заполнили синей ручкой.

«Понедельник. 8:00 Лена: таблетки, давление 150/90. Рука в порядке. 19:00 Рита: ужин, разговор. Не вспомнила название сонаты (Лунная?). Повторяла вопрос дважды».

Это было записано про неё. Про то, как она в понедельник вечером не смогла вспомнить опус сонаты Бетховена, которую играла тысячу раз. Кто-то зафиксировал это, как фиксируют показания термометра.

Три месяца назад

Нине Аркадьевне Рябовой было семьдесят один. Тридцать четыре года она преподавала фортепиано в детской музыкальной школе в Томске. Выпустила не меньше двухсот учеников, из которых трое стали профессиональными музыкантами, а остальные хотя бы научились отличать си-бемоль от ля-диеза. После выхода на пенсию она продолжала давать частные уроки на дому, два дня в неделю, по четыре ученика. Муж умер девять лет назад, и с тех пор единственным собеседником, с которым она не спорила, был рояль «Красный Октябрь» шестидесятых годов, тяжёлый, чёрный, с жёлтыми от времени клавишами.

Сыновей у неё было двое: Андрей и Павел. Андрей, сорока пяти лет, работал вахтовиком на нефтяных промыслах за Ханты-Мансийском и дома бывал по месяцу, дважды в год. Павел, сорока двух, водил фуру в международных рейсах, и от него вести приходили в основном со словами «стою на границе». Оба жили в Томске, но считались домашними гостями.

А невестки были рядом.

Елена, жена Андрея, работала медсестрой в областной клинической больнице, в кардиологическом отделении. Сухая, подтянутая, с коротким седым ёжиком, который она не красила принципиально. Нина Аркадьевна называла её про себя «лаборанткой» и считала, что женщина с таким характером годится в надзиратели, а не в жёны.

Рита, жена Павла, держала свою парикмахерскую точку на два кресла, на Красноармейской. Яркая, шумная, с разноцветными прядями. На семейные праздники приходила в блестящих блузках и громко хохотала. Нина Аркадьевна говорила о ней «эта парикмахерша», и в слове звучало что-то вроде приговора.

Друг с другом невестки тоже не ладили. Первые лет десять они виделись только за столом по большим праздникам и обменивались вежливыми, но холодными репликами. Нине Аркадьевне это нравилось: пока две женщины не дружат, ни одна не может на неё пожаловаться другой.

А потом, в ноябре, случилось то, о чём она никому не рассказала.

Ноябрь

Это произошло во вторник, в начале третьего. Она давала урок восьмилетней девочке Саше, которая разучивала «Жаворонка» Глинки-Балакирева. Нина Аркадьевна стояла рядом, наклонившись к нотам, и вдруг почувствовала, что пальцы левой руки онемели. Как будто она отлежала руку во сне, и теперь по ней бегали мурашки. Потом слегка потяжелел угол губы. Девочка играла и ничего не заметила.

Нина Аркадьевна села на диван. Ей показалось, что надо просто посидеть. Саша доиграла, закрыла ноты, получила похвалу, оделась и ушла. Дверь за ней закрылась, а Нина Аркадьевна всё сидела и смотрела на свою руку, которая лежала на колене, как чужая.

Она знала, что это такое. Её мать умерла от инсульта. Сосед по лестничной клетке пролежал после него шесть лет. Нина Аркадьевна помнила запах его комнаты, цвет халата, белую пластиковую утку на тумбочке. Она ясно понимала, что надо звонить в скорую. И не звонила. Через пять часов онемение сошло, губы выровнялись, и она решила, что это пустяк, просто давление. Никому ничего не сказала. Сыновьям, чтобы не волновать. Невесткам, потому что они были чужие.

Ей казалось, что если она признается, её сразу станут жалеть, окружать заботой, водить под руку, а потом решат: пора переезжать к кому-нибудь из сыновей, продавать рояль, сдавать ученикам ключи. Она видела, что так происходит с другими. Её подруга Зоя Михайловна из соседнего подъезда после перелома стала «опекаемой», и вскоре о ней уже говорили в третьем лице, как о вещи, которую надо перенести из угла в угол.

Через неделю выяснилось, что скрыть не удалось. Мать Саши позвонила Елене, с которой когда-то лежала в больнице: «Лена, вы Нину Аркадьевну давно видели? Саша говорит, у неё рука странно висела. И речь будто замедленная».

Елена приехала в тот же вечер. Измерила давление (180 на 100), посмотрела на симметрию лица, попросила улыбнуться, поднять обе руки, повторить фразу «У попугая на ветке вишня». Нина Аркадьевна выполняла всё это с таким видом, будто её допрашивают. Через два дня она сама, под конвоем Елены, поехала в неврологию. Там поставили диагноз: транзиторная ишемическая атака, «предынсультное состояние». Назначили таблетки, обследование, наблюдение. Врач сказал: «Следующий раз может быть тяжелее. В вашем случае критичны первые два часа».

Елена позвонила Андрею. Андрей позвонил Павлу. Братья посоветовались и пришли к простому решению: маме ничего не говорить о тяжести. Пусть думает, что всё обошлось. Нельзя её пугать, нельзя лишать привычного образа жизни. Но присматривать надо. Каждый день.

Они поручили это женам.

Две женщины и один график

В тот вечер, когда Елена впервые позвонила Рите, они говорили четыре минуты. До этого они не разговаривали наедине вообще ни разу.

— Рита, здравствуйте. Это Лена, жена Андрея. Нужно поговорить о Нине Аркадьевне.

— Что случилось?

— Пока ничего. Но может случиться. Мне нужна помощь.

Рита молчала секунды три. Потом сказала:

— Говорите.

Они договорились встретиться в кафе напротив больницы. Елена пришла в форменной куртке, Рита в розовом пальто, с мокрой после снегопада чёлкой. Сели у окна. Елена достала лист бумаги и разложила схему: у неё самой смены через двое суток, ночные дежурства, утром она могла заезжать до работы. У Риты салон открывался в одиннадцать, закрывался в восемь, вечером она свободна.

— Утром я заезжаю на двадцать минут, — говорила Елена. — Таблетки, давление, смотрю симметрию лица, речь. Вечером ты приходишь, готовишь, разговариваешь. Нужно, чтобы она много говорила. Это проверка: речь, память, ясность.

— То есть я ей зубы должна заговаривать?

— Не заговаривать. Слушать. И замечать, если она запнулась, повторилась, перепутала слово. Если опустилась уголком губы, если рука неловко держит. Если что-то не так, звонить мне и в скорую одновременно. В течение двух часов от симптомов зависит почти всё.

Рита покрутила в пальцах ложечку.

— Она нас терпеть не может, ты знаешь.

— Знаю.

— Меня особенно. Говорит «парикмахерша». Как будто я кого-то убила.

— А меня «лаборантка», — равнодушно сказала Елена. — И что? Это не важно. Важно, чтобы она осталась жива и в своём уме. Остальное потерпит.

Рита вдруг усмехнулась и подняла на неё глаза.

— Слушай, Лен. А я всегда думала, что ты высокомерная.

— А я думала, что ты легкомысленная.

— Ну, начало положено, — рассмеялась Рита. Это был первый раз, когда Елена услышала её смех не в общей компании, а лицом к лицу. Он оказался неожиданно тёплым, с хрипотцой.

Так появился график. В течение следующих трёх месяцев он дорос до таблицы, в которой Елена с врачебной педантичностью отмечала давление и принятые таблетки, а Рита, которой писать про «симптомы» казалось жестоким, записывала, как она это называла, «наблюдения». «Не вспомнила название сонаты». «Два раза спросила про Андрея». «Смеялась над шуткой, всё в порядке». Печатный лист висел на холодильнике у Нины Аркадьевны, спрятанный под самоваром-магнитом, потому что Рита сказала: «Давай повесим сюда. Если она найдёт, скажем, что это график уборки».

Они наивно рассчитывали, что в этой квартире никто не заглядывает на холодильник сбоку, под потолок.

Чашка

В среду в половине восьмого утра Нина Аркадьевна потянулась за сахарницей на верхней полке и случайно задела магнит. Самовар упал, лист сполз вниз. Она подхватила его, не глядя, и только потом подняла глаза.

Читала она долго. Потом сделала себе чай, села, снова прочитала. Потом позвонила обеим невесткам и сказала ровным голосом, который пугал сильнее крика: «Приезжайте сейчас». Не добавила «пожалуйста».

Они приехали вместе, потому что вчера договорились вместе зайти вечером, а теперь вот пришлось раньше. На лестнице Рита шепнула: «Она знает». «Откуда?» «У меня шея похолодела». Елена, у которой в сумке лежал тонометр, ничего не ответила.

Нина Аркадьевна встретила их на кухне, стоя. В руках у неё была чашка. Лист лежал на столе.

— Объясните мне, пожалуйста, — сказала она, — кто вам дал право записывать мои ошибки?

— Нина Аркадьевна, это не ошибки, — начала Елена.

— Я только что прочитала, что в понедельник забыла название сонаты. Я, которая играла её сорок лет. Что это, по-вашему?

— Это нормально, — вмешалась Рита. — Все забывают названия, я ключи теряю, это ничего не значит...

— Тогда зачем записывать?

Обе молчали. Нина Аркадьевна смотрела то на одну, то на другую, и вдруг у неё задрожал подбородок.

— Вы меня за сумасшедшую держите. За выжившую из ума старуху. Вы ходите ко мне каждый день, не потому что любите, а потому что наблюдаете. И сыновья мои с вами заодно. Я для вас теперь объект.

— Это неправда, — сказала Елена.

— Неправда? А как называется то, что вы делаете? Я спрашиваю, как называется? Вы вдвоём, которые друг друга терпеть не могли, вдруг подружились. Составили график. Встречаетесь в кафе, разговариваете за моей спиной. «Под присмотром». Вот чего вы добились: спелись. А я старая дура, ничего не замечала.

Она сжала чашку так, что побелели пальцы. Лицо покраснело, глаза налились слезами.

— Достались же мне невестки! — выкрикнула она. — Одна хуже другой! Сил нет, паразитки, вы меня доконаете! За что мне эта старость?!

И швырнула. Чашка разбилась о пол с тонким звоном, и этот звон вдруг оборвал крик. Нина Аркадьевна замерла. Опустила глаза на осколки. Потом на свои руки. Потом схватилась за спинку стула.

— Что с рукой? — быстро спросила Елена.

— Ничего.

— Левая. Вы ей чашку держали? Поднимите обе вверх.

— Я сказала, ничего!

— Нина Аркадьевна, — Елена шагнула вперёд и впервые за много лет назвала её по-другому. — Нина, пожалуйста. Поднимите руки. Это важно.

Нина Аркадьевна подняла. Обе руки поднялись ровно. Елена посмотрела на лицо, на уголки губ, послушала речь («Скажите: "Ехал Грека через реку"»).

— Ехал Грека через реку, видит Грека в реке рак, — зло отчеканила Нина Аркадьевна. — Достаточно?

— Достаточно, — Елена выдохнула. Плечи у неё опустились. — Простите. Я испугалась.

Рита, всё это время стоявшая у двери, вдруг шагнула вперёд, достала из сумки салфетки, опустилась на колени и начала собирать осколки.

— Рита, не надо, порежетесь.

— Ничего. Я хоть что-то могу сделать руками.

Нина Аркадьевна смотрела на макушку невестки с разноцветными прядями. Рита собирала фарфор осторожно, как собирают что-то живое.

Разговор

Они сели втроём за стол. Елена заварила чай в другой чашке, простой, глиняной, которую нашла в шкафу. Нина Аркадьевна молчала. Она теперь сидела очень прямо, как на концерте, перед выходом на сцену.

— Расскажите, — наконец сказала она. — Только всё. Без «не волнуйтесь».

Елена рассказала. Про звонок матери Саши. Про диагноз, который Нина Аркадьевна и так знала. Про то, что сыновья решили её не пугать. Про те самые два часа.

— Вы сидели пять часов, — говорила она. — Пять часов с онемевшей рукой и перекошенным лицом. Вы были в сознании. Вы могли позвонить мне, любому врачу, в скорую. Если бы это был инсульт, вы бы остались инвалидом. Или не остались бы вообще. Вы понимаете, чего мы боимся?

— Почему вы не сказали, что вы знаете? — спросила Нина Аркадьевна. — Почему не пришли ко мне и не сказали: «Нина Аркадьевна, мы всё знаем, давайте вместе думать»?

— Потому что вы бы не стали слушать, — тихо ответила Рита. — Вы бы сказали, что вам ничего не нужно, и выгнали нас.

— Я бы...

Нина Аркадьевна осеклась. Потому что это было правдой.

— Мы думали, что вы испугаетесь, — продолжала Рита. — Что бросите уроки, ляжете и начнёте ждать. А вы у нас человек, которому надо играть. Я же видела, как вы оживали за роялем, как вы с учениками разговариваете... Мне не хотелось это отнимать.

— А таблица?

— Таблица была глупая, — призналась Елена. — Я врач, мне казалось, что порядок успокоит. Фиксировать, сравнивать, замечать изменения. Но когда вы это сказали вслух, я услышала со стороны, как это звучит. Как будто за вами следят. Простите.

Нина Аркадьевна взяла со стола лист, посмотрела на него, на неровные строчки, на почерк Риты, на аккуратные колонки Елены. Потом тихо сказала:

— Вы же вдвоём это придумали?

— Да.

— И не поссорились ни разу?

— Один раз, — сказала Рита. — Из-за того, надо ли писать «смеялась». Лена сказала: это не симптом. А я сказала: это самый важный симптом.

Свекровь вдруг издала какой-то странный звук, не то всхлип, не то смешок.

— Самый важный, — повторила она. — Правильно.

Она долго молчала. На подоконнике капало с сосульки: в феврале Томск раз в несколько дней отпускал морозы, и капель в такие дни стучала по жести, как метроном.

— Я обещаю вам одно, — наконец проговорила Нина Аркадьевна. — Я не буду больше делать вид, что со мной всё в порядке. Если рука онемеет, я позвоню сразу. Ни через час, ни через пять часов. Но и вы мне пообещайте: никаких таблиц за моей спиной.

— Договорились, — сказала Елена.

— И ещё. Если вам надо что-то отмечать, отмечайте при мне. Я сама буду записывать. Я человек организованный, меня тридцать лет учили вести журнал успеваемости.

Рита неуверенно улыбнулась.

— То есть вы будете ставить себе оценки?

— Я буду ставить вам. За регулярность визитов, — Нина Аркадьевна хмыкнула. — Лена, давление.

Елена достала тонометр. Показатели были чуть повыше нормы, но не критические: 145 на 90. Нина Аркадьевна покосилась на цифры и коротко кивнула.

— Чашку мне жалко, — сказала она ни с того ни с сего.

— Можно склеить, — предложила Рита.

— Нельзя. Фарфор не склеивают, он остаётся треснутым. Но этого я заслужила.

Вечер

В тот же день, ближе к ночи, Андрею с вахты пришло сообщение от Елены, в котором было всего три строки: «Мама узнала про график. Была ссора, чашка разбита. Всё в порядке, она сама просит, чтобы мы её не опекали, а договаривались открыто. Перезвони матери». Он перезвонил в десять по местному времени. Они разговаривали сорок минут, и о чём, Нина Аркадьевна рассказывать никому не стала.

Павел позвонил с трассы под Новосибирском, шумно, с помехами.

— Мам, ты чего, это я, я попросил Ритку приглядывать за тобой. Это я виноват.

— Ты, Паша, виноват в одном: считаешь, что я не человек. Это вы с Андреем придумали, что мать надо охранять от самой себя.

— Я боялся, мам.

— Все боятся. Но мать это не повод скрывать от неё её собственное здоровье.

Он замолчал. Помехи в трубке шипели. Потом сказал севшим голосом:

— Мам, прости.

— Приезжай, когда вернёшься, — ответила она. — Привезёшь Риту. Скажешь ей спасибо. Не мне, ей.

Положив трубку, Нина Аркадьевна долго стояла у окна. Внизу, во дворе, горели оранжевые фонари, снег подтаивал и лежал неровными бугорками, и по нему шла женщина с собакой. Она подумала, что ей семьдесят один год, а она впервые за много лет была ошарашена тем, как мало знала о людях, живших рядом.

Потом она подошла к роялю, открыла крышку и села. Левая рука действительно была чуть слабее правой. Это она заметила ещё в ноябре и не говорила никому. Попробовала сыграть начало «Лунной». Левая часть, триоли, шла неровно, и несколько раз пальцы промахнулись.

Она играла и не обрывалась на ошибках. Раньше она бы остановилась, начала сначала, швырнула нотный лист. Теперь продолжала играть, пока не дошла до конца страницы, и только тогда сказала вслух в пустой комнате:

— Опус двадцать семь, номер два. Соната номер четырнадцать.

Название вспомнилось сразу, легко. Возможно, потому, что на этот раз она не боялась его забыть.

Через неделю

В следующую среду, в половине девятого утра, Елена зашла, как всегда, на двадцать минут. Нина Аркадьевна встретила её у двери в халате, с тетрадью в клетку.

— Садись, лаборантка. Диктуй.

Елена села и открыла рот, чтобы возразить на «лаборантку», но слово прозвучало не как приговор, а как обычное обращение, вроде «доктор», и она промолчала.

— Давление сто сорок на восемьдесят пять. Таблетки приняты, — продиктовала она, глядя в тонометр. — Рука?

— Левая слабее правой. Но уже меньше, чем в ноябре. Записала?

— Записала.

— Теперь пиши ещё один пункт. «Хочу вечером играть при Рите. Пусть послушает».

— Это не симптом, это пожелание.

— Пиши.

Елена написала и подчеркнула.

Вечером Рита пришла, как обычно, в семь, с пакетами из «Ярче», с коробкой пирожных. Сняла куртку и остановилась в дверях комнаты: Нина Аркадьевна сидела за роялем.

— Садись, — сказала свекровь. — Перелистывать будешь. Ноты ты читать умеешь?

— Нет.

— Научишься. Я скажу, когда.

Рита села на банкетку рядом, и Нина Аркадьевна начала играть. Играла она плохо, сбивалась, забывала повторы, но не останавливалась. Рита, затаив дыхание, следила за кивками её головы, как за светофором, и в нужные секунды переворачивала страницу.

На холодильнике на кухне теперь висела новая таблица, написанная от руки, ровным учительским почерком. Три колонки: «Что принято», «Что заметила я», «Что заметили вы». В последней графе под вчерашним числом Рита дописала: «Играла сорок минут. Смеялась над собой».

Что будет дальше, не знал никто. Следующий приступ мог прийти в любой день, и тогда все эти графики, обещания и разговоры оказались бы слабой защитой. А мог не прийти. Нина Аркадьевна знала только одно: она больше не будет сидеть пять часов в тишине, глядя на свою руку. Рядом были два человека, которых она так долго называла чужими, и впервые за много лет ей не хотелось, чтобы они ушли.