— Раз жена обязана быть при нём, приезжайте и будьте при нём сами! — сказала Вероника свекрови

Алла Юрьевна приехала в Ижевск в понедельник утром, с двумя сумками и пакетом пирожков с капустой. Было минус двадцать два, трамваи шли полупустые, на остановке у вокзала старухи в платках стояли боком к ветру. Свекровь вошла в квартиру на улице Пушкинской, не разуваясь прошла на кухню и увидела там невестку за столом. Перед Вероникой лежал раскрытый чемодан, в котором аккуратными стопками были сложены футболки.

Фото: trolleway, CC BY 2.0, https://www.flickr.com/photos/24415554@N04/3862727893

— Значит, не передумала, — сказала Алла Юрьевна.

— Не передумала, — ответила Вероника. — Я же вам по телефону объясняла. Командировка. Десять дней. Вылетаю сегодня в обед.

— В командировку, — повторила свекровь, медленно, как будто пробовала слово на вкус. — А у Игоря что, выходные?

— У Игоря выходные уже пятнадцать месяцев, — спокойно ответила Вероника. — С прошлого ноября. Алла Юрьевна, давайте не будем начинать. Все лекарства на холодильнике в таблице, время, дозы. Памперсы в шкафу в коридоре, мазь от пролежней в ванной. Переводить его с кровати в кресло надо так, как на видео, ссылку я скинула. Если делать иначе, можно потянуть ему плечи, а они у него и так на пределе.

— Ты мне что, лекцию читаешь? Я воспитала троих детей и тридцать лет проработала в школе!

— Я знаю. Именно поэтому я вам звоню, а не Игоревым друзьям.

Алла Юрьевна села на табурет и посмотрела на невестку так, как смотрела когда-то на второклассников, которые прогуливали физкультуру. Она вообще была крупная женщина, шестьдесят семь лет, прямая спина, короткая стрижка и громкий голос, привыкший перекрывать школьный спортзал. Сына она любила так, что ради него могла сделать что угодно, кроме одного: признать, что в его беде кто-то разбирается лучше неё.

— Положено жене при муже быть, — произнесла она. — Это крест. Мой покойный отец с войны без ноги пришёл, мать за ним двадцать лет ходила и ни разу не пожаловалась.

— Хорошо, — сказала Вероника. Она вдруг не рассердилась, а наоборот, как-то разом устала. — Значит, вы согласны, что быть при нём надо. Тогда приезжайте и побудьте. Только по-настоящему, а не раз в месяц с пирожками. Все десять дней, ночью тоже. Посмотрим, что скажете потом.

Она застегнула чемодан, поцеловала Игоря в лоб. Игорь смотрел в стену. Вероника задержалась в дверях комнаты, хотела что-то сказать, но не нашла слов, и в этот момент свекровь у неё за спиной негромко и язвительно бросила:

— Вот так же правдоподобно, как ты врала, что тебя ничто не сломит.

Вероника обернулась. Вид у неё был такой, что Алла Юрьевна впервые за долгое время промолчала.

Первая ночь

К десяти вечера Алла Юрьевна поняла, что тридцать лет работы в школе её ни к чему не подготовили. Она прочитала таблицу на холодильнике трижды, но всё равно перепутала, какая из таблеток утренняя. Перевести сына с кресла на кровать с первого раза не удалось: он тяжело навалился на её плечо, ноги безвольно заскользили по полу, и она на секунду испугалась, что они оба упадут. Игорь сжал зубы и издал глухой звук, похожий на рык.

— Терпи, терпи, — шептала она. — Сейчас, сынок.

— Ма, ты неправильно, — выдавил он. — Надо сначала упереться в подлокотник. Вероника так делает.

— А ты скажи ей, чтобы она тебя не мучила!

— Она не мучает, — ответил Игорь тихо, и в этой тихой фразе Алле Юрьевне послышалось то, чего она раньше не слышала. Не раздражение и не жалость к себе, а привычку защищать.

Ночью он закричал. Она проснулась на диване в гостиной от крика, влетела в спальню и увидела, что сын лежит, вцепившись в простыню, и по лбу у него течёт пот. Оказывается, у него случился спазм, ноги сводило судорогой, как бывает при травмах позвоночника. Она не знала, что делать, схватила его за лодыжки, и от этого стало хуже.

— Не трогай! — крикнул Игорь. — Просто не трогай! Подожди!

Она отошла к двери. Постояла. Он дышал глубоко, как учат на тренировках, считал про себя. Через три минуты спазм отпустил. На простыне под ним расплывалось мокрое пятно, а в комнате отчётливо пахло.

— Я сам, — сказал Игорь. Лицо у него стало серым и злым. — Выйди.

— Игорёк, да что тут такого... Я тебя в детстве переодевала.

— Мне тридцать девять лет! — Он ударил ладонью по кровати. — Выйди, пожалуйста!

Она вышла. Сидела на кухне до рассвета, смотрела на тёмный двор, где одинокий фонарь освещал сугроб с торчащим из него детским совком, и думала о том, что Вероника каждую ночь делала именно это. Не один раз, не два. Пятнадцать месяцев.

В четыре утра, чтобы чем-то занять руки, Алла Юрьевна открыла нижний ящик комода, где, по рассказам Игоря, лежали документы. Там были выписки, рентгеновские снимки, справки, а сверху лежала толстая тетрадь в клетку. На обложке аккуратным почерком было выведено: «Игорь. Режим».

Тетрадь

Она листала её, как читают чужие письма: сначала виновато, потом жадно. Первые страницы относились к декабрю прошлого года, к первым неделям после больницы. Вероника записывала всё: во сколько проснулся, что ел, какой был стул, давление, температура. «Не хочет есть, выпил полчашки бульона». «Вызвали скорую, пролежень на копчике, 2-я стадия». «Игорь сегодня впервые спросил, как у меня дела. Расплакалась в ванной, чтоб он не слышал».

Дальше шла запись о том, как она неделю искала нормальный противопролежневый матрас, писала в чаты, звонила в Казань и в Екатеринбург, сама ездила на склад на другой конец города. Были записи, как она научилась делать массаж, как договаривалась с реабилитологом из частной клиники, который брал с неё расписки о том, что ничего не обещает. Реабилитолог говорил, что травма неполная, и если упражняться регулярно, можно через год-два встать на ходунки. Игорь упражняться отказывался. «Не хочу, чтобы ты видела, как я падаю», — написала Вероника цитату мужа в скобках.

Алла Юрьевна дошла до последних страниц и почувствовала, как у неё холодеют пальцы. Почерк менялся. Из ровного он стал мелким, нервным. «Давление 170/100, голова». «Утром в метро потемнело в глазах, села на пол. Подняли, спросили, не беременна ли. Смешно». «Кардиолог: аритмия, нужен стационар на обследование минимум на десять дней, иначе не ручается. Игорю не говорить».

В конце тетради лежала сложенная вчетверо направление. «Республиканский кардиологический центр, Ижевск, отделение №2. Плановая госпитализация с 10 февраля».

Алла Юрьевна посмотрела на дату на календаре. Десятое было вчера.

Никакой командировки не существовало. Невестка лежала в больнице в пятнадцати минутах езды от дома, и не сказала об этом ни ей, ни мужу. Алла Юрьевна просидела с направлением в руках ровно столько, сколько нужно, чтобы допить остывший чай. Потом тихо прошла в спальню, постояла над спящим сыном, и впервые в жизни не нашла слов для упрёка. Ни ему, ни той, кого называла вертихвосткой.

Палата на четверых

В это время Вероника лежала в кардиоцентре под капельницей и работала. Ноутбук стоял у неё на животе, на экране была инструкция к насосному оборудованию на сто сорок страниц, которую она переводила с немецкого для заказчика из Набережных Челнов. Соседка по палате, полная женщина с причёской из залакированных кудряшек, смотрела на неё с ужасом.

— Вам же врач запретил напрягаться. Вы чего делаете?

— Перевожу. Срок сдачи в пятницу.

— А муж что говорит?

— Муж не знает, что я здесь, — сказала Вероника и сама удивилась, как буднично это прозвучало.

Соседка покачала головой и больше вопросов не задавала. Зато вечером принесла из буфета два яблока и положила одно на тумбочку. Врач Ренат Маратович, молодой, с усталыми глазами, на обходе сказал прямо: сердце у неё нормальное, а вот ритм сбивается от хронического недосыпа и стресса, и если ничего не поменять, дальше будет хуже. Он назначил холтер на сутки, лекарства и разговор.

— Вы кем работаете? — спросил он.

— Переводчик. Технический, с немецкого.

— Дома кто-то есть, кто помогает?

— Муж-инвалид, — сказала Вероника. — После падения с высоты. Свекровь теперь тоже.

— Я вас спрашивал, кто помогает вам, — мягко поправил врач.

Вероника открыла рот и ничего не ответила. За окном палаты шёл снег, и в свете фонарей он казался голубым. Она впервые подумала, что за пятнадцать месяцев никто ни разу не задал ей этого вопроса. И что сама она тоже ни разу не спросила себя.

Вторник, среда

Пока Игорь спал после завтрака, в дверь позвонили. На пороге стояла соседка снизу, тощая женщина в бигуди, с телефоном в руке.

— Вы кто? — спросила она. — Ночью кричали. Я уже второй раз за зиму хотела звонить в полицию. Опять Вероника над ним измывается?

— Я мать, — сказала Алла Юрьевна. Голос у неё сел. — Над ним никто не измывается. У него спазмы. Это болезнь.

— А Вероника где?

— Уехала по делам.

— По делам, — хмыкнула соседка. — Ну-ну. Пять раз вызывали, вы знаете? Пять раз приезжал наряд. Она им показывала справки и плакала в прихожей. Я потом хотела извиниться, да неудобно было.

Дверь закрылась. Алла Юрьевна прислонилась к косяку. Пять раз. Она вспомнила, как по телефону говорила невестке, что та, наверное, плохо за мужем ходит, раз он так кричит, и сама отнеслась к этим крикам как к жалобе. А невестка слушала и молчала.

Утром она накормила сына овсянкой и спросила прямо:

— Игорь. Где Вероника?

— В командировке, ты же знаешь. В Новосибирске, у неё контракт.

— Нет, — сказала Алла Юрьевна. — Она в кардиоцентре. У неё аритмия. Она тебе не сказала, потому что ты бы начал себя казнить.

Ложка замерла у него в руке. Игорь побелел.

— Как это в кардиоцентре? Когда?

— С воскресенья. Я прочитала тетрадь.

— Ты рылась в её тетради?

— Рылась. Не сердись. Если бы я не порылась, я бы и дальше думала, что она сбежала.

Он долго молчал. На подоконнике таял снег, оставшийся от вчерашней оттепели, и капли отбивали ритм по жести. Наконец Игорь заговорил, и голос у него был чужой, тусклый.

— Я знал, что ей плохо. Я не слепой. Но я не хотел видеть. Понимаешь, мам, пока я не вижу, как ей тяжело, мне проще. Я лежу и думаю: может, я не так уж много от неё требую. А потом ночью смотрю, как она встаёт в третий раз за ночь... и думаю, лучше бы я тогда с крыши совсем...

— Замолчи, — резко сказала Алла Юрьевна. — Даже не заканчивай.

— Я не про это. Я про то, что мне лучше было бы не мешать ей жить.

— Не мешать жить — это не лежать и молчать, — отрезала мать. — Это встать и помочь. Реабилитолог что говорил? Что можно встать?

— Говорил, что шансы есть.

— Так почему не вставал?

— Потому что тогда придётся признать, что я мог бы раньше, — сказал Игорь. — А я не хотел.

Алла Юрьевна смотрела на сына. Тридцать лет она учила детей прыгать через козла, и знала, что самое трудное в прыжке не разбег, а последние полметра, когда страшно. Она поднялась, вытерла руки о фартук и сказала тоном, которым когда-то командовала шеренгой:

— Сегодня не обещаю. Но завтра в десять мы начинаем. Я разберусь по видео, как это делается. Ходунки у вас стоят в кладовке, я видела. С Вероникой я свяжусь сама. А ты пока подумай, что скажешь ей, когда она вернётся.

Первое занятие в среду вышло смешным и страшным одновременно. Игорь вцепился в ручки так, что побелели костяшки, Алла Юрьевна встала спереди, как у гимнастического коня, и командовала: «Раз, и вдох. Два, и выдох. Не горбись, спину держи!» На счёт «десять» ноги у него подломились, она подхватила его под мышки и, не удержавшись, села вместе с ним на ковёр. Они сидели на полу в обнимку, оба красные и мокрые, и вдруг Игорь рассмеялся первый раз за год. Хрипло, сам испугавшись звука.

— Мам, ты меня сейчас задавишь.

— Ничего, — отдуваясь, сказала Алла Юрьевна. — Зато ты теперь знаешь, что падать не так страшно. Я тебя тридцать шесть лет назад на горке уронила, помнишь? Ничего, вырос.

— Я не помню.

— Тебе три года было. Ты сам виноват, полез на перила.

К вечеру среды, когда Игорь уже второй раз за день, потея и ругаясь сквозь зубы, поднялся в ходунках на двадцать секунд, она позвонила на отделение. Дежурная сестра сначала не хотела соединять, потом передала трубку.

— Вероника, это Алла Юрьевна.

— Откуда вы знаете номер? — голос у невестки был хриплый, как после долгого сна.

— Из направления. Прости меня. Я рылась в вещах. Ты почему не сказала?

— Потому что вы бы сказали, что я притворяюсь. И что мужа бросила.

— Сказала бы, — честно ответила свекровь. — Теперь не скажу. Игорь стоял сегодня двадцать секунд. Двадцать, Вероника. Я засекала.

Трубка молчала так долго, что Алла Юрьевна подумала, что связь оборвалась. Потом оттуда донёсся странный звук, не то всхлип, не то смех.

— Я полтора года его уговаривала, — сказала Вероника. — Он ни разу при мне не встал.

— При тебе не мог. А при мне пришлось. Я же не плачу.

— Вы просто громко командуете.

— Это тоже работает, — сказала Алла Юрьевна.

Возвращение

Вероника вернулась двадцатого февраля, на такси, с сумкой и пластиковым пакетом выписок. В прихожей на зеркале висела записка почерком свекрови: «Обувь ставь на коврик, полы я протёрла». Сама Алла Юрьевна встретила её в халате и фартуке, в руках держала половник.

— Борщ, — сообщила она. — Диета тебе нужна, врач написал в выписке, я читала. Без жирного и без жареного. Сегодня варила я, сама. Завтра ты подскажешь, как его правильно сделать. Я, признаюсь, не угадала с солью.

Вероника стояла в дверях и смотрела на свекровь так, словно та вдруг заговорила на китайском. Из комнаты донёсся шорох. Игорь, держась за спинку ходунков, медленно выехал в коридор, остановился, оперся ладонями и, шатаясь, поднялся. Секунд тридцать он стоял, красный, с каплями на лбу, и смотрел жене в лицо.

— Я не хотел, чтобы ты видела, как я падаю, — сказал он. — Теперь вот видишь, как я стою.

Вероника кивнула. Она не бросилась к нему, не заплакала. Она просто поставила сумку на пол, подошла и придержала ходунки за боковину, пока он не опустился обратно в кресло.

Вечером за ужином Алла Юрьевна изложила то, о чём успела подумать за эти десять дней.

— Я остаюсь на будни. С понедельника по пятницу с утра до вечера. Ночью буду, когда ты, Вероника, скажешь, что тебе нужно выспаться. Сиделок мы пока не нанимаем, пока я сама справляюсь. А там увидим. Ты работай, лечись, делай что тебе доктор сказал. Игорь у нас занимается сам, по расписанию, и бросить я ему не дам.

— Спасибо, — ответила Вероника тихо. — Только давайте договоримся. Если вы начнёте говорить мне при нём, что жена обязана...

— Не начну, — перебила свекровь. — Я уже поняла, что обязаны все. Я тоже. Давай по очереди.

Игорь дождался, пока мать уйдёт спать, и сам на кресле подъехал к кухне. Вероника подняла голову.

— Я хочу сказать одну вещь, — начал он, глядя на стол. — Я был с тобой плохим человеком. Не потому что болен. Я принимал всё, как будто так и надо. Ты спала по четыре часа, а я обижался, что ты не улыбаешься.

— Ты не был плохим, — устало сказала она. — Ты был напуган.

— Одно другого не отменяет. — Он поднял на неё глаза. — Я не прошу, чтобы ты осталась. Ты можешь решить сама, и я пойму. Но если ты останешься, я хочу, чтобы ты хотя бы раз в неделю уходила из дома просто так. Без повода. В кино, к подруге, на каток. Мама меня подстрахует.

— На каток, — повторила Вероника. — Я не каталась с девятого класса.

— Вот и начни.

Она не ответила. Но рука, лежавшая на столе, на секунду накрыла его ладонь.

Позже, когда Игорь уснул, а Алла Юрьевна ушла к себе на диван, Вероника сидела на кухне с чашкой травяного чая. Она слушала, как за стеной тикают часы, как за окном глухо проезжает ночной трамвай, и честно пыталась понять, что чувствует. Облегчение было. Благодарность тоже, неловкая и колючая. И ещё что-то, чему она не умела подобрать названия: словно её десять дней не было, а за это время дом научился жить без неё, и теперь она не была уверена, нужна ли ему та, прежняя, которая считала, что только она одна всё вывезет.

В тетради на кухонном столе она открыла чистую страницу. Написала сверху «Игорь. Режим», подумала, зачеркнула и написала ниже: «Мы. Режим». Потом отложила ручку. Что писать дальше, она пока не знала.