— Давай-ка шевелись и за гостями ухаживай, — бросил жених, когда его родня заполнила кухню

Сутки на дежурстве у травматолога редко бывают тихими, но эти выдались особенно тяжёлыми. Диана вышла из отделения в начале десятого утра, с сухими глазами и звоном в ушах, и остановилась на крыльце городской клинической больницы, чтобы вдохнуть морозный новосибирский воздух. Было минус двадцать три. Снег скрипел под ногами, а у ворот больницы дворник сгребал в кучу вчерашнюю метель.

Фото: К.Артём.1, CC BY-SA 4.0, https://commons.wikimedia.org/w/index.php?curid=40426085

Ночью привезли водителя после аварии на Бердском шоссе. Двадцатишестилетний парень, открытый перелом бедра, подозрение на повреждение сосудов. Операция шла четыре часа. К шести утра она сказала его матери, вызванной из Искитима: «Ногу мы сохранили. Дальше будет тяжело, но он справится». Женщина молча взяла её за руку и держала так долго, что Диана перестала чувствовать пальцы.

Теперь ей нужно было одно: добраться до дома, принять душ и лечь. Спать хотя бы до трёх. Вечером она ждала родителей на ужин: отец и мать хотели наконец обсудить дату свадьбы.

Она вызвала такси, села на заднее сиденье и закрыла глаза. На светофоре у площади Маркса позвонил Роман.

— Ты где? — спросил он бодрым голосом.

— Еду домой. Только что с суток.

— Отлично, я как раз у тебя.

— Ты у меня? Я думала, ты дома спишь.

— Ну, не совсем. Я тут с ребятами. Скоро будешь?

— С какими ребятами?

— Приедешь и увидишь. Только быстрее, пожалуйста.

Он повесил трубку. Диана открыла глаза и несколько секунд смотрела на проплывающие мимо серые девятиэтажки. Она ещё не знала, что именно ждёт её дома, но почему-то уже догадалась.

За неделю до этого она сидела в гостях у родителей на Гусинобродском шоссе. Отец, Борис Игоревич, сорок лет проработавший инженером на заводе, разрезал яблоко на аккуратные дольки и слушал, как Диана рассказывает о Романе.

— Хороший парень, — признал он. — Руки на месте, работает, тебя любит. Только знаешь, дочь, что я заметил? Он очень старается мне понравиться. Слишком. А вот с официантом в тот вечер, помнишь, в ресторане, говорил иначе.

— Как иначе?

— Свысока. Мелочь, конечно. Может, показалось. Но человека видно не тогда, когда он на тебя смотрит, а когда думает, что это не считается.

— Борис, не начинай, — вмешалась мать, Светлана Андреевна. — У Дианы своя голова.

— Я и не начинаю. Я просто сказал.

Диана тогда отмахнулась. Ей показалось, что отец придирается, как придирается любой отец к жениху единственной дочери. Теперь, поднимаясь в лифте, она вспомнила эти слова, и от них стало неуютно.

Девять человек на кухне

Лифт в её доме был старый и медленный. Поднимаясь на седьмой этаж, Диана слышала голоса даже сквозь гул шахты. Говорили громко, почти хором, и среди них выделялся женский смех с характерными высокими нотками.

Дверь открыл Роман. В фартуке. На плите уже что-то жарилось, по квартире стелился запах лука и мяса.

— О, вот и наша героиня, — он улыбнулся шире, чем обычно. — Дианка, знакомься. Мама приехала, папа, Оксана с мужем, тётя Люба, дядя Витя с Ниночкой, и Мишка, это мой двоюродный. Мы решили не откладывать. Заодно и свадьбу обсудим.

— Решили, — повторила Диана.

В прихожей громоздились ботинки, валенки и чьи-то сапоги с налипшим снегом, штук десять пар. Из кухни вышла полная женщина лет пятидесяти пяти в нарядной вязаной кофте и с ярко накрашенными губами. Она раскинула руки.

— Дианочка! Родная моя! Давай я тебя обниму, ты же теперь наша! Я Галина Петровна, помнишь, на фото показывали?

— Здравствуйте, — сказала Диана и позволила себя обнять. От Галины Петровны пахло духами и жареным луком, объятие было тёплым и цепким.

Затем начался круг. Её передавали из рук в руки, называли по имени, целовали в щёку, спрашивали: «Как доехала, что на работе, а много больных, а это правда, что ты ногу пришиваешь?». Дядя Витя, плотный мужчина в клетчатой рубашке, пожал ей руку так, что у неё хрустнули пальцы. Тётя Люба оглядела с ног до головы и заключила: «Худая. Это от нервов. Мы тебя откормим».

— Мне нужно в душ, — произнесла Диана. — Я всю ночь в операционной.

— Конечно, конечно, — закивала Галина Петровна. — Мы тут сами. Рома нам всё показал.

Роман стоял у плиты и смотрел на неё с застывшей улыбкой. Диана знала эту улыбку. Так он улыбался, когда ему было неловко, но признаться в этом он не мог. И ещё она увидела то, чего не было раньше: в его глазах мелькнула просьба. Не слова, но просьба: «Не подведи меня при них».

Она прошла в ванную. Закрыла дверь и села на край ванны. Некоторое время просто слушала, как за стеной гремит посуда.

Она не сердилась на гостей. Люди приехали издалека, из Бердска, с гостинцами в сумках. В прихожей Диана видела трёхлитровую банку маринованных огурцов, пакет сушёных грибов и свёрток с домашним салом. Они искренне хотели познакомиться и привезли лучшее, что у них было.

Но Роман знал, что она вернётся с суток. Он сам вчера написал: «Спи спокойно, завтра весь день твой». А потом, видимо, передумал. И не предупредил.

Одна фраза

Диана вымыла руки и умылась холодной водой. Посмотрела на себя в зеркало: серое лицо, красные веки, волосы в хирургической шапочке, которую она забыла снять. Она сняла её, поправила прядь и вышла.

На кухне уже накрыли стол. Дядя Витя вытащил из своего пакета бутылку настойки, а Галина Петровна ловко нарезала хлеб на её собственной доске. Оксана, сестра Романа, женщина лет тридцати пяти с громким голосом и хорошим чувством юмора, рассказывала что-то про детский сад. Все смеялись. Диана остановилась в дверях.

— Диана, чайник поставь, — окликнул Роман, не оборачиваясь от плиты. — И нарежь лимон. Гости с дороги.

— Роман, мне нужно сказать, — начала она тихо. — Я не спала сутки. Давай я лягу ненадолго, а вы пока…

— Ну какой «лягу», — он обернулся. Улыбка была прежней, но в голосе зазвенела незнакомая нота. — Люди приехали познакомиться с тобой. Что они подумают? Давай-ка шевелись и за гостями ухаживай. Ты хозяйка, не я.

Он сказал это громко, чтобы слышали все. И все услышали. На кухне стало тихо. Только сковородка шипела.

Диана смотрела на него и видела не того Романа, с которым она провела два года. Не того, кто готовил ей ужин после тяжёлой смены, носил кофе на работу и читал вслух по вечерам детективы. Перед ней стоял человек, который играл роль. Он играл перед семьёй, перед отцом, возможно, перед самим собой. И ради этой роли был готов сказать ей то, чего никогда не сказал бы наедине.

Она могла устроить скандал. Могла развернуться и уйти. Могла заплакать, и тогда все бросились бы её утешать, а Роман остался бы злодеем. Но Диана двенадцать лет училась и работала в операционной и усвоила одно правило: когда ситуация острая, первое действие должно быть самым простым и самым необходимым.

— Хорошо, — сказала она. — Сейчас организуем.

Она подошла к плите, взяла чайник, налила воды, поставила на огонь. Достала из шкафа чашки. Стала расставлять их на столе, считая вслух: «Раз, два, три…» Девять человек. Девять чашек. Потом открыла холодильник, вынула лимон и разрезала его на ровные кружки. Движения её были точны, без суеты, почти как на операционном столе.

— Дианка, я не хотел так, — быстро шепнул Роман, наклонившись к её уху.

— Потом поговорим, — так же тихо ответила она.

Чужая мудрость

Они сидели за столом полтора часа. Диана почти не ела, пила чай, отвечала на вопросы. Да, работает в больнице. Нет, ногу не пришивала, но ноги сохраняла. Да, родители в городе. Нет, не против свадьбы в Бердске, если будет тепло. Галина Петровна расспрашивала обо всём: сколько зарабатывает хирург, давно ли в Новосибирске, какой у неё характер. Диана ловила себя на том, что отвечает вежливо и честно, и ей не хотелось ни спорить, ни лукавить.

Роман вёл себя как ни в чём не бывало. Он шутил, подливал отцу, рассказывал, как они познакомились на дне рождения общего друга, как он впервые увидел Диану в вечернем платье и забыл, что хотел сказать. Мать смотрела на него с гордостью. Отец, Виктор Семёнович, молчал, изредка кивая. Он был высоким молчаливым человеком с тяжёлыми руками. За весь завтрак он произнёс две фразы: «Ну, за знакомство» и «Диана, налей мне ещё».

Вторую фразу произнёс сухо, не поднимая глаз. Диана налила. Что-то в этом тоне показалось ей знакомым, и она вдруг поняла что.

Роман говорил с ней точно так же. Только на кухне, при людях.

Когда Диана вышла на лестничную площадку вынести мусорное ведро, за ней следом вышел Виктор Семёнович. Он стоял, привалившись плечом к стене, и разглядывал её сверху вниз, не торопясь, как разглядывают незнакомую деталь.

— Вы на Ромку не злитесь, — сказал он, и голос у него оказался неожиданно низким и усталым. — Он на меня перед вами выслуживался. Я видел.

— Зачем?

— Я раньше говорил ему, что мужик должен быть строгим. Сам так жил. Сейчас думаю, зря. — Он поскрёб подбородок. — Сказать это ему не умею. Могу сказать вам.

Диана молчала. Ей вдруг стало жаль этого большого неловкого человека, который тридцать лет шёл по одной дороге, а теперь не знал, как развернуться.

— Спасибо, что сказали, — ответила она.

— Не за что. Вы только строже с ним будьте. Он поймёт.

Он вернулся в квартиру. Диана постояла ещё минуту с ведром в руке, слушая, как гудит лифт.

Около одиннадцати гости разошлись по квартире. Дядя Витя и Мишка вышли на балкон курить, Оксана с мужем отправились разглядывать вид из окна, тётя Люба уселась на диван и включила телевизор. Роман уехал с отцом в магазин за хлебом и фруктами. На кухне остались Диана и Галина Петровна.

Диана мыла чашки. Галина Петровна вытирала.

— Ты не обижайся на него, — сказала она вдруг тихо, не глядя на Диану. — Он не со зла.

— Я не обижаюсь.

— Обижаешься. Я по лицу вижу, у меня глаз намётан. Я тридцать четыре года замужем.

Она вытерла чашку, поставила на стол и помолчала.

— Знаешь, откуда он этому научился? От отца. Виктор всю жизнь так говорил: «Шевелись, налей, подай». Я и шевелилась. Тридцать четыре года. Думала, это такая любовь: чтобы все были накормлены и довольны. А потом заметила, что Рома так с девочками разговаривает. Ещё в школе, когда одноклассницу в кино водил. Я ему говорила: «Нельзя так». А он отвечал: «Мам, ну отец же так». И ведь правда. Не поспоришь.

Диана перестала мыть. Вода текла в раковину, пена стекала по рукам.

— Зачем вы мне это говорите?

— Затем, что я сама не смогла вовремя остановиться. И хочу, чтобы ты смогла. — Галина Петровна повернулась, и Диана увидела, что глаза у неё покраснели. — Я не говорю, что он плохой. Он добрый, он заботливый. Но когда рядом отец, он становится его копией. Мужчина, который показывает отцу, что он главный. Только главные не те, кто приказывает.

— А кто?

— Те, кто слышат, что человек устал, — просто сказала Галина Петровна. — Я бы очень хотела, чтобы кто-нибудь когда-нибудь услышал, что я устала. Но мне уже поздно ждать.

Она снова взяла полотенце и принялась вытирать чашку, которая уже была сухой.

Вечерний разговор

К двум часам дня гости разъехались. Часть осталась ночевать в гостинице, часть уехала обратно в Бердск на электричке. Роман вышел проводить отца до такси, потом вернулся и застал Диану в той же кухне, за столом, с остывшим чаем.

— Ты на меня сердишься, — сказал он, садясь напротив.

— Да, — спокойно ответила Диана.

— Я понимаю. Я не должен был. Но ты же видела, они приехали с самыми добрыми намерениями. Я не мог им отказать. А тебя предупредить не успел, они позвонили вчера поздно вечером, сказали, что берут билеты. Я решил, что ты не будешь против.

— Ты решил за меня.

— Ну, ты же всё равно…

— Роман, — перебила она. — Не оправдывайся, пожалуйста. Мы поговорим о главном.

Он замолчал. Диана собралась с мыслями. Усталость давила на плечи, но голова работала удивительно ясно.

— Утром ты назвал меня по имени и сказал: «Шевелись». При девяти людях. Я сначала решила, что ты так пошутил. Потом поняла, что нет. Ты делал это для кого-то. Для отца?

Роман провёл ладонью по лицу.

— Он всю жизнь называл меня подкаблучником, — сказал он наконец. — С шестнадцати лет. Если я мыл посуду, говорил: «Баба». Если я заказывал цветы, говорил: «Балуешь». Я хотел, чтобы он увидел, что я не такой. Чтобы он наконец… я не знаю. Оценил.

— Оценил?

— Чтобы поверил, что я мужчина.

Диана чуть не усмехнулась, но сдержалась. Она вспомнила сегодняшнюю ночь в операционной, мальчика с раздробленной ногой, его мать, которая держала её за руку. Вспомнила Галину Петровну с полотенцем и её тихие слова.

— Ты не обязан доказывать это отцу, — сказала она. — И тем более за мой счёт. Я не твоя сцена. Если ты ведёшь себя как человек, которого унижали, потому что хочешь, чтобы тебя уважали, то я понимаю. Но нельзя делать так, чтобы унижали меня. Вот это главное.

— Я не хотел тебя унижать.

— Знаю. Но получилось.

Роман опустил голову. Он выглядел не виноватым, а потерянным, как ребёнок, которого ругают за то, что он делал по примеру взрослого.

— Что мне теперь делать?

— Это тебе решать. Не мне.

— Ты отменишь свадьбу?

Диана подумала. Она не любила спешить с ответами, особенно когда речь шла о жизни, а не о диагнозе.

— Нет, — сказала она. — Не отменю. Но и не буду назначать дату. Пока ты не ответишь мне на один вопрос.

— Какой?

— Когда я в следующий раз вернусь с суток, измотанная, и увижу в доме толпу, что ты мне скажешь? Первое, что услышу? Подумай как следует, Рома. Это не риторический вопрос. Я хочу услышать ответ не сегодня и не сейчас, а когда ты действительно поймёшь, что говоришь.

— И сколько у меня времени?

— Сколько понадобится. Я подожду.

Она встала, потянулась и вдруг почувствовала, как всё тело разом налилось тяжестью.

— А сейчас я иду спать. Если родители приедут к шести, разбуди меня в пять. И не звони им заранее, я сама перенесу ужин.

— Диан…

— Я не злюсь. Я просто очень хочу спать.

Она ушла в спальню и закрыла дверь. Легла, не раздеваясь, поверх покрывала. Последнее, что она услышала перед сном, был звук льющейся воды и звон тарелок.

Утро следующего дня

Проснулась она в пять, как просила. Но за окном было темно, и она сначала подумала, что проспала весь вечер. Потом увидела на тумбочке записку: «Родителям я позвонил и перенёс ужин на завтра. Сказал, что ты после тяжёлого дежурства. Спи. Р.».

Диана перечитала записку дважды. Потом посмотрела на часы: четыре утра. Она проспала почти восемнадцать часов.

Она встала, накинула халат, вышла в коридор. В квартире горел свет только на кухне. Она заглянула и остановилась в дверях.

На столе горой стояла вымытая посуда: тарелки, чашки, три сковородки, кастрюля. Всё было вытерто досуха и сложено в аккуратные стопки. Пол сиял. Подоконник, на котором накануне стояли пустые рюмки, был протёрт. В раковине лежала мокрая тряпка.

Роман спал, сидя на стуле, уронив голову на сложенные на столе руки. На плече у него висело кухонное полотенце.

Диана постояла минуту. Она не знала, что это значит. Возможно, он просто не мог уснуть и нашёл занятие. Возможно, пытался загладить вину поступком, потому что слов не подобрал. Может быть, это начало чего-то настоящего, а может быть, одна ночь, за которой всё вернётся к прежнему.

Она подошла и накрыла его пледом, который лежал на диване в соседней комнате. Роман не проснулся. Только пробормотал что-то во сне и повернул голову.

Диана поставила чайник, села напротив и стала ждать утра.

В половине седьмого Роман вздрогнул и поднял голову. Несколько секунд он не понимал, где находится. Потом увидел плед, увидел её и выпрямился.

— Я не знаю ответа, — хрипло сказал он. — На твой вопрос. Я всю ночь думал и не знаю. Могу только сказать, чего не скажу.

— Чего?

— Слова «шевелись». Больше никогда.

— Этого мало, — сказала Диана.

— Я понимаю, — кивнул он. — Поэтому и говорю, что не знаю.

Она налила ему чаю. Он взял чашку обеими руками и пил, не поднимая глаз, а за окном над крышами соседних домов медленно светлело. Диана смотрела на него и думала, что это, пожалуй, первый честный ответ за последние два дня. Хватит ли его, чтобы выйти замуж, она решит не сегодня.